Сережа Солнышкин – Причал для одиноких душ (страница 1)
Сережа Солнышкин
Причал для одиноких душ
Пролог
Пролог
Одиночество бывает разным. Северное – гробовое, когда метель воет за окном и кажется, что весь мир вымер, и ты осталась одна в ледяной пустоте. И южное – живое, наполненное шумом цикад и густым, сладким воздухом, в котором тоска по чужому теплу становится особенно острой.
Она сбежала от первого ко второму, наивно полагая, что солнце сможет заменить собой простое человеческое прикосновение. Но оказалось, что одиночество – это не географическое положение, а состояние души. Его не смыть морской водой и не выжечь южным солнцем. Его можно только растопить изнутри.
И когда она повесила на доску объявлений у магазина «Восторг» свою записку, она не знала, что приглашает в свою жизнь не работников, а целителей. Каждый, кто переступал порог ее дома, приносил с собой не только инструменты, но и кусочек своей судьбы, своей боли, своей надежды. И она, как благодатная почва, готова была принять их всех, чтобы, смешав их опыт, их силу, их нежность, вырастить из него новую себя.
Это история о том, как строгий бухгалтер из северного города стала рачительной хозяйкой собственного тела и души. И как ее маленький, заброшенный участок земли превратился в цветущий сад, где вызревал самый редкий и ценный урожай – счастье быть живой.
Глава 2. Честная сделка
«Только бы не скрипела кровать, – лихорадочно металась мысль Елены Сергеевны, пока его натруженные пальцы с непривычной робостью скользили по застежке ее халата. – И чтобы соседи не услышали. Хотя, черт с ними, пусть думают, что у меня гонки по вертикали. Господи, я как шестнадцатилетняя дура на первом свидании… Хотя нет, в шестнадцать я была глупее и не ценила главного: что за неловкостью скрывается настоящая, дикая ценность момента».
«Какая же ты… хрупкая, – с почтительным, животным изумлением размышлял Витя, с непривычной осторожностью обнимая ее стан, который казался ему тоньше корабельного рангоута. – Как чайка в руки попавшая. Надо бы не помять, не спугнуть. А пахнет-то как… Не духами, нет. Чем-то чистым. Как берег после шторма, когда вода отступила и осталась только влажная галька и запах тишины. Спокойно и хорошо».
В темноте, настолько густой, что ее, казалось, можно было жевать, как смолу, все немедленно пошло наперекосяк. Если, конечно, у этих двоих, оглушенных вином и внезапной смелостью, вообще был какой-то план, кроме смутного желания дойти до горизонта.
«Черт возьми, – тихо и с досадой выругался Витя, его пальцы, привыкшие чинить моторы и вязать узлы, безуспешно скользили по крошечному крючку ее лифчика. – Эти штуки, они вроде и простые, а пальцы, будто с похмелья, становятся клешнями как у рака. Прости, Леночка, щас, кажется, сломаю».
«Боже, он нервничает, – пронеслось в голове у Елены Сергеевны с странным умилением. – Из-за меня. Такой здоровенный, весь из себя морской волк, а дрожит, как мальчишка на выпускном. Это же трогательно, черт возьми». «Ничего, ничего, – проговорила она вслух, и голос ее прозвучал подозрительно высоко, почти пискляво. – Давайте я… сама.»
Она потянулась к застежке, и их лбы с глухим, костяным стуком встретились в кромешной тьме.
«Ай!»
«Ой! Прости, я слон в посудной лавке… Твою дивизию…»
Они замерли, а потом оба одновременно рассмеялись – смущенно, со сбитым дыханием, почти истерично. Этот смех, грубый и звонкий, разрядил напряжение лучше любых нежностей.
«Эх, Витя, Витя, – с горьковатой иронией подумал он сам о себе, потирая налившийся жаром лоб. – Весь океан прошел, штормам в лицо смеялся, а с одной-единственной женщиной в постели управиться не можешь. Позор флоту и всем парусам. Теперь она точно меня за неумеху посчитает».
Наконец-то лифчик, сжалившись, сдался под натиском ее тонких пальцев. Но тут настала очередь ремня на его прочных рабочих штанах. Пластиковая пряжка, издеваясь, не поддавалась.
«Погоди, я щас… – бормотал он, безуспешно теребя ее, и по его лицу проступал пот от усилий и смущения. – Раньше они, у стариков, были железные, простые, как якорь… А эта, современная, чертова штуковина…»
«Дайте сюда, – с внезапной, отчаянной решимостью сказала Елена Сергеевна. – Я, кажется, поняла этот ваш механизм. У нас в бухгалтерии сдавались сейфы и посложнее».
«Вот это да, – с восхищением подумал Витя, глядя, как ее пальцы ловко щелкают по капризной застежке. – Настоящая хозяйка положения. Мне бы такую сноровку, петли на сетях завязывать – мы бы весь берет рыбой завалили».
Когда наконец все преграды были устранены и они оказались обнаженными в прохладном ночном воздухе, наступила новая, оглушительная пауза. Неловкая, полная немых вопросов и сомнений.
«Вот он, момент истины, – панически просигналил ее внутренний голос. – Свет выключен, а все равно кажется, что я на сцене. Господи, а вдруг он разочаруется? Вдруг я вся какая-то дряблая, обвисшая? А он… О, Господи… Он-то совсем не дряблый. Совсем. Наоборот. И это "наоборот" выглядит… внушительно. И немного пугающе».
«Ты не бойся, – тихо сказал он, касаясь ее плеча, и его пальцы были удивительно теплыми на ее прохладной коже. – Я… я давно не практиковался, если честно. После жены… ну, ты поняла. Так что не жди чудес».
«Я тоже, – прошептала она в ответ, и голос ее сорвался. – Очень. Давно. Так что мы… два сапога пара. Неумелые, но амбициозные».
Их движения сначала были робкими, угловатыми, как у подростков. Он боялся придавить ее своим немалым весом, она – показаться неловкой, несексуальной или смешной. Они натыкались на ненужные подушки, ее длинные волосы запутались в его цепких, шершавых пальцах, а старое ватное одеяло с комом съехало на пол с тихим шлепком.
Но потом, сквозь эту комедию положений, пробилось что-то иное. Простота. Доверие. И та самая «тишина», о которой он говорил, но которая на самом деле была наполнена гулом крови в ушах и частым, прерывистым дыханием.
Его ладонь, шершавая, как наждак, и невероятно горячая, медленно скользила по ее боку, от талии к бедру, и каждый нерв на ее коже отзывался тихим, забытым электричеством. «Боже, как давно… – пронеслось в голове. – Как давно никто не касался просто так, без требования, без скрытого умысла, а просто потому, что хочет прикоснуться». Он нашел ее губы в темноте – не страстно, не жадно, а с вопросом, с проверкой, и она ответила, позволив тому самому электричеству разлиться по всему телу, согреть озябшие конечности и заставить напрячься соски.
И вот настал главный момент. Тот самый, когда теория переходит в практику. Он был над ней, огромный, теплый, пахнущий потом, кожей и чем-то неуловимо мужским. И она почувствовала его. Остро, ясно, без всяких прикрас.
«Никогда», – сказала она себе когда-то, поставив крест на этой части жизни. Это слово было холодным и плоским, как страница бухгалтерского отчета. Никогда – ни одного мужчины. Ее мир сузился до размеров собственного тела, которое должно было служить лишь функциональным сосудом для души, тихо доживающей свой век.
И вот сейчас, в этой южной темноте, ее собственное тело, этот «сосуд», нагло и беспощадно лгало. Оно не просто принимало мужчину – оно принимало его с таким размахом, с такой ощутимой, давящей реальностью, что у нее на миг перехватило дыхание. Он был… большим. Не просто крупным, а именно весомо, солидно, основательно большим. Каждый сантиметр его продвижения был немым утверждением его присутствия, его особости, его неоспоримой мужской сути. Это было не больно. Это было… потрясением основ. Ее внутреннее пространство, которое она считала навсегда закрытым, сморщившимся и забывшим свой язык, вдруг оживало. Оно не сопротивлялось, а, наоборот, раскрывалось, обволакивало, вспоминало давно забытые инстинкты. И в этом воспоминании была паника, смешанная с диким, животным восторгом. «Как же так? – пронеслось в голове коротким, отчаянным сигналом. – Я же решила. Я же закрыла эту дверь навсегда. А он… он не просто вошёл в нее. Он ее распахнул, и оказалось, что за ней – не заброшенный чулан, а целый мир, жаждущий этой самой, грубой и нежной, наполненности».
Это была не просто близость. Это было возвращение территории. Возвращение ей самой себя – той, что способна чувствовать не только боль и тоску, но и эту давящую, сладкую, всепоглощающую реальность другого человека внутри себя. Он был реальным. А значит, и она, в этот миг, снова становилась реальной, живой, полнокровной женщиной, а не тенью, поставившей на себе крест.
И тут ее, как ушатом ледяной воды, окатила новая волна паники. «А я лежу тут как бревно, как мешок с костями! – застучало в висках. – Он целый день забор чинил, он устал, а теперь еще и тут работает, как на пашне, один! Это же я его должна благодарить, ублажать, а не он меня! Ведь это я его позвала, это мне нужна была помощь… во всем. Я же не труп, в конце-то концов!»
Стыд и странное чувство долга встряхнули ее, как удар током. Ее руки, которые до этого не знали, куда деться, наконец ожили. Она обняла его за мощные, покрытые жесткой щетиной плечи, притянула ближе, почувствовав, как напряглись его мышцы от неожиданности. Ее бедра, будто повинуясь древнейшему инстинкту, сами пошли навстречу его осторожным, почти робким толчкам, найдя давно забытый, но такой родной ритм.