Сережа Солнышкин – Час искушения (страница 2)

А когда надоело – просто перестала открывать дверь. Выбросила из головы. Как странный, чужой сон.

– Семен… Привет. Ну, я не знаю… Василий… – Голос предательски дрогнул, выдав все ее смятение. Он может вернуться? Увидеть? Понять? Учуять что-то неправильное в воздухе.

– Да что он, ревнивый, что ли? – Семен фыркнул, и в трубке послышался хрипловатый, самодовольный смешок. – Мы же просто земляки. Старые друзья. Повспоминаем старину. Когда еще увидимся? Вахта – это надолго, на полгода как минимум. Буквально на часик, с утра. Пока город спит…

Он сделал паузу, и в тишине Марине почудилось, что слышно его дыхание – тяжелое, чуть учащенное. Или это ее собственное?

– …а мужья на работе, – закончил он, и в его голосе вдруг прозвучал такой знакомый, влажный подтекст, что у нее перехватило дыхание. Тот самый оттенок, что был в том сне. Низкий, проскальзывающий под словами, как змея под камнем.

И ей вдруг показалось, будто сквозь шум в трубке и его фразу про мужей прорвался другой, тихий, но отчетливый вопрос, вложенный в его хриплый тембр, будто он прижался губами к мембране и прошептал прямо в ее ухо, в самое нутро: «…Я пришел трахаться. За тобой должок. Не забыла?»

Не «увидимся ли», не «поболтаем ли». А именно так. Грубо, по-хозяйски, без вариантов. Как в том сне. Как будто он уже знал ответ. Чувствовал ее сквозь километры проводов.

Сердце екнуло и забилось чаще. Она замерла, сжимая трубку так, что пальцы побелели. Мысль о глотке воздуха из прошлого, где она была не женой Василия, а просто Маринкой, молодой, глупой и желанной для многих ухажеров, вспыхнула обжигающе ярко, смешавшись с физическим, постыдным воспоминанием о том сне. О тех руках. О том голосе. Наваждение еще не прошло, оно висело в воздухе ее спальны, как густой дым, и его голос был частью этого дыма.

Она должна сказать «нет». Резко, четко, хлопнуть трубку. Но язык не поворачивался. Губы онемели. Внутри все сжалось в тугой, болезненный комок страха и… предвкушения. Как будто тот сон бросил ей в кровь какую-то дрянь, какое-то зелье, которое теперь диктовало ей волю. Оно шептало: «А что если?.. А вдруг это судьба?.. Один разок… чтобы узнать… чтобы наконец перестать трястись по ночам…»

– Ну… – выдохнула она, и голос прозвучал чужим, сдавленным. – Ладно. – Словно не она это сказала, а кто-то другой ее устами. – Только действительно, ненадолго. Час, не больше. – Она попыталась вставить в фразу строгость, но получилось жалко и неубедительно, как оправдание самой себе.

– Отлично! Через пару часов буду. Жди. – Удовлетворение в его голосе было почти осязаемым, жирным. Он не сказал «спасибо». Он сказал «жди». Как приказ. И она поняла, что только что подписала какой-то договор с дьяволом, которого сама же и вызвала из прошлого своим проклятым сном.

Глава 4

Марина положила трубку. Рука дрожала.

Возбуждение? От чего? От голоса? От воспоминания о том неудачнике?

Сердце забилось учащенно, настойчиво, как барабан перед боем,отдаваясь глухим стуком в ушах. Она зажмурилась, и перед внутренним взором возник он – Семен. Не тот юнец из прошлого, а взрослый, грубоватый мужлан, каким он сейчас стал. И она увидела себя его глазами.

Он видит не просто женщину. Он видит долг, который она ему так и не отдала. Всплыло воспоминание, резкое и нестерпимо яркое, будто это было вчера.

Тогда, на той вечеринке у одноклассника, когда родители уехали. Он, старшеклассник Семен, уже с щетиной и наглым взглядом, прижал ее, щуплую восьмиклашку, в углу застолья, шепча, что все девчонки из ее параллели уже «в шоколаде», и только она ломается, как последняя дура. Пахло перегаром, сигаретами и его мужским одеколоном. Он увел ее, полупьяную от одной рюмки водки, в баню во дворе. Пар еще стоял, было душно и страшно.

В полумраке, на скользком деревянном лавке, он задрал ее юбку, сдернул трусики. Его пальцы, пахнувшие табаком, грубо лезли между ног, вызывая смесь омерзения и щемящего любопытства.

– Расслабься, Маринка, все через это проходят. Все уже сделали это, одна ты как монашка, – хрипел он, прижимаясь к ней всем телом, а его твердый, непонятный тогда для нее бугорок давил в лобок.

Она плакала, упиралась, боялась, что войдут. А он, злой от ее сопротивления, прошипел:

– Ладно, дура недоделанная. Но после выпускного – моя будешь. Обещай! Или я всем расскажу, что ты у меня тут чуть не обкончалась от счастья.

Она, вся в соплях и слезах, кивнула, лишь бы он отстал. Лишь бы отпустил.

И тогда, вонзив пальцы ей между ног, он, поерзав и постанывая, внезапно весь затрясся. Что-то теплое, липкое и обильное брызнуло ей на кожу, на самые сокровенные места. Она застыла в ужасе, чувствуя, как эта белая, пахнущая странно жидкость стекает по внутренней стороне бедра.

– Вот, получи, – он отдышался и отступил, поправляя штаны. – Почти твой первый раз. Почти.

А она потом, дура, почти месяц тряслась, заглядывая в трусы, слушая подруг и думая, что может забеременеть от этой липкой гадости. Месячные ждала как приговор. И он, сволочь, еще подмигивал ей в школе, спрашивая: «Ну что, Марин, животик не болит? Может опять укольчик вставим?».

И вот теперь он смотрел бы на нее и видел не ту перепуганную девочку, а ту, что тогда недополучил. Он видел бы ту самую попу, которую тогда лишь успел помять, те самые бедра, между которыми кончил, ту самую грудь, до которой тогда не добрался. Он видел бы выросшую, созревшую для него добычу. И самое поганое, что ее тело, вспоминая тот унизительный, липкий момент, отзывалось не отвращением, а тем самым предательским, глубоким теплом. Оно помнило не страх, а дикую, запретную близость чего-то взрослого, рискованного, того, что заставляло кровь бежать быстрее.

Он увидел бы не замученную бытом хозяйку, а женщину, которая вышла к нему почти обнаженной, мокрой от душа, с распаренной кожей – и воспринял бы это как расплату по старому долгу. Как молчаливое: «Я готова отдать то, что обещала».

Мысли пронеслись в голове Марины дерзко, вызывающе, и от этой самой дерзости по коже побежали мурашки стыда и возбуждения.

«Пусть увидит, что я не растерялась, что из той дурнушки-подростка выросла ничего так женщина, – подумала она с стыдной наглостью. – Пусть оближется, сука, и пожалеет, что тогда, в том номере, не довёл дело до конца».

Мысль обожгла, как щелчок по оголённому нерву, и отозвалась тёплой, влажной волной где-то глубоко внизу живота.

Она отложила телефон и принялась нервно ходить по комнате, а в голове, словно против её воли, плыли воспоминания. Тот выпускной, та ночь… а потом годы. Они толком и не виделись после того раза. Семён будто испарился, а потом и она уехала учиться. Их пути как-то всегда расходились. Они оказывались в одном городе, на каких-то редких общих праздниках на родине, но всегда на отдолении – через всю комнату. Обменивались парой незначительных фраз, но между ними всегда висело то невысказанное, тот незаконченный поединок, тот пьяный, неловкий секс, который не состоялся.

Она всегда, всегда чувствовала на себе его взгляд. Непрошенный, тяжёлый, жаждущий. Он смотрел на неё так, будто мысленно сдирал с неё всю одежду и помнил каждую родинку на её тогдашнем, юном теле. Этот взгляд заставлял её краснеть, злиться и… тайно сжиматься внутри от какого-то тёмного, запретного любопытства.

А последние лет пять… пять лет они вообще не пересекались. Не случайно. Она знала, что не случайно. Её муж, Василий, почему-то сразу, с первой же их случайной встречи после свадьбы, невзлюбил Семена. Не говорил этого прямо, но она чувствовала – его коробило от этого наглого, слишком уж уверенного в себе «земляка». Василий как-то раз, уже после того, как они уехали с родины, обмолвился с лёгкой усмешкой: «Твой друг Семён… смотрит на тебя, как на кусок мяса. Неудивительно, что он до сих пор не женат, с такими-то манерами».

После этого она сама стала избегать любых упоминаний о нём, любых возможных встреч. Будто боялась, что это прошлое, это дикое, неукрощённое чувство, которое она когда-то испытала к Семёну, настигнет их и разрушит её новую, такую правильную, чистую жизнь с Василием.

Но сейчас… сейчас этот запретный, отравленный плод сам постучался в её дверь. И она, вместо того чтобы захлопнуть её на все замки, прогнать его прочь, испугавшись последствий, совершила куда более страшную вещь.

Она мысленно уже раздвинула перед ним ноги.

Её тело, её предательское, помнящее всё тело, сделало это за неё. Внутри всё сжалось от животного страха и дикого, неподконтрольного возбуждения. Она почувствовала, как по внутренней стороне бедра потекла тёплая, обильная влага, смазывая её, готовя к принятию его – такого большого, такого страшного и такого желанного. Ей даже не понадобилось бы никакой искусственной смазки – её собственное тело, вопреки всем доводам рассудка, уже сказало ему «да». Сказало тем самым постыдным, мокрым, готовым к проникновению образом.

И эта мысль – что он войдет и войдет легко, без усилий, потому что она уже вся мокрая для него – была одновременно унизительной и пьяняще сладкой. Она уже предала себя сама, ещё до того, как он переступил порог.

«Что со мной происходит? – с ужасом подумала она, чувствуя, как предательская влага снова проступает между ног. – Я сама себя на это подставляю». Но остановиться уже не могла.