Сережа Солнышкин – Азовская сага (страница 3)

В это время Степан, проходя мимо приоткрытого окна той самой избы, где сидел посол, отчаянно замахал рукой, подзывая друзей.

–Идите сюда! Тихо! Слушайте!

Из окна доносился раздражённый, шипящий голос Кантакузена. Он говорил на греческом со своим тучным толмачом-переводчиком, уверенный, что никто из этих «диких степных псов» не разумеет его речи. Но Андрий, чей покойный дед водил караваны до самой Кафы и знал дюжину наречий, уловил знакомые, зловещие слова.

Лицо парня стало строгим и неподвижным, он ловил каждое слово, а глаза его расширялись от услышанного.

–«…Эти голодные псы осмелились замышлять поход на Азов… – переводил он прерывистым шёпотом, будто ему не хватало воздуха. – …Я уже отправил гонца с предупреждением паше… Пусть удвоят караулы и готовят пушки… А когда великий султан раздавит их, как презренных клопов, они будут ползать у моих ног и молить о пощаде…»

Степан аж посерел от ярости, жилы на шее налились кровью, и он инстинктивно потянулся за рукоятью сабли. Но Прохор, будто предчувствуя это, железной хваткой схватил его за запястье.

–Стой! Не поддавайся слепому гневу. Гнев – плохой советчик и худший воин. Теперь мы знаем их чёрные мысли. Это ценнее целого обоза с золотом.

Они отошли в сторону, в густую тень сарая, пахнущую сеном и дегтем.

–Значит, они знают, – выдохнул Андрий, всё ещё бледный, как полотно. – Осада не будет внезапной. Они ждут нас за высокими стенами. Это будет не стремительный налёт, а бой с подготовленной, вооружённой до зубов крепостью.

Степан с силой плюнул и выругался так, что даже Прохор нахмурился.

–Так давайте же этого ядовитого гада… – он сделал резкий, выразительный жест ребром ладони по горлу.

– Нет, – твёрдо, не допуская возражений, сказал Прохор. – Он посол. Рука, поднятая на посла, даже самого подлого, – рука без чести. Мы не воры и не душегубы. Мы его задержали – и этого достаточно. Пусть его змеиные слова останутся при нём. А мы… мы теперь знаем правду. И это наше главное оружие.

Впервые за все дни подготовки, всеобщего подъёма и бравурных песен на друзей навалилась тяжёлая, свинцовая тишина. Романтичный флёр предстоящего похода развеялся, как дым, сменившись холодной и суровой реальностью. Они стояли у начала долгой и страшной дороги, и первый же шаг на ней показал, что враг не глуп, силён и к бою готов куда лучше, чем они предполагали.

– Ты прав был, Прохор, – тихо, словно боясь спугнуть тяжёлые думы, произнёс Андрий, глядя на освещённые окна посольской избы. – Враг действительно пришёл под видом друга. И самое опасное в нём – не сабля в ножнах, а те слова, что он прячет в своём сердце, прикрываясь улыбкой.

Прохор молча кивнул, его взгляд утонул в тёмном, беззвёздном и полном тревожных намёков небе. Он думал о том, что настоящая битва начинается не со свиста первых пуль, а с этого самого понимания, с кем ты на самом деле имеешь дело. И эту первую, невидимую битву, только что проиграл турецкий посол. Казаки отныне знали его настоящую, подлую цену.

ГЛАВА 4. ПОД СТЕНАМИ АЗОВА

«Спешка нужна при ловле блох, да при бегстве с поля боя. А при осаде вражеской крепости нужны терпение да смекалка».

Казачья поговорка

Когда последние струги казачьей флотилии выскользнули из узкой протоки и перед ними разверзлась широкая гладь Дона у самого его устья, на всех напала гробовая тишина. Даже самые бывалые, видавшие и Крым, и Кафу воины замерли, поражённые.

Азов вырастал из плоской прибрежной земли как чудовищный каменный сон, как насмешка природы. Неприступная скала, возведённая руками человека. Багрово-серые стены вздымались в небо, казалось, выше самых высоких тополей. По их гребню, словно железные шипы на хребте дракона, стояли десятки пушек, и их круглые жерла смотрели на реку слепыми, угрожающими глазами. Над зубчатыми башнями трепетали алые, с золотым полумесяцем, турецкие флаги – дерзкий вызов, брошенный в самое лицо пришельцам.

– Мать Пресвятая Богородица… – не молитву, а стон вырвался у Степана. Он впился взглядом в циклопическую кладку, и впервые в его глазах, всегда горевших азартом, мелькнуло что-то похожее на сомнение. – Такую твердыню… её и зубами не ухватишь.

– Не твердыню, а стену, – поправил его Прохор, и его голос, низкий и ровный, нарушил гнетущее молчание. Его зоркий, наметанный в степи взгляд уже скользил по бастионам, ища изъян. – И ломают стену не грудью, а головой. Видишь ту башню, что к реке клонится? Подмыта основа. А здесь, под самым устьем, грунт – как масло. Для подкопа – сама судьба.

Высадившись на низкий, топкий берег, казаки начали срочно устраивать лагерь – копали, как кроты, землянки, ставили походные шатры из конских попон, разводили первые, осторожные костры, дым от которых тут же уносило в сторону степи. Но Степану, чья кровь кипела от долгого ожидания, не сиделось на месте. Едва заняв позиции, он собрал вокруг себя кучку таких же отчаянных сорвиголов.

– Что, будем тут сидеть, как сурки, носы в землю прятать?! – горячил он их, скача на своём горячем коне вдоль ещё не остывшего лагеря. – Покажем этой турецкой нечисти, с кем имеют дело! Прощупаем их, одним глазком глянем!

Прохор, руководивший установкой первого частокола, бросился к нему, перегородив дорогу.

–Степан, опомнись, черт тебя дери! Без приказа, сломя голову – это не удаль, а мальчишеская глупость! Из тех бойниц тебя, как воробья на заборе, подстрелят!

Но Степан, опьянённый жаждой действия, уже не слышал. С диким, раздирающим душу гиком он и его ватага понеслись к громаде стен, поднимая фонтан брызг из лужи. Ответ пришёл мгновенно, холодный и точный. С крепостных валов вспыхнули десятки огоньков, и сухой, частый треск ружейных залпов прокатился над водой. А следом, медленно и торжественно, грохнула тяжелая пушка. Ядро, свистевшее, как разъярённый шмель, врезалось в топкий грунт в двадцати шагах от скачущих, подняв грязевой фонтан высотой в три роста человека.

Степан вернулся бледный, с тлеющей, как злой глаз, дырой от картечи на рукаве, но глаза его по-прежнему пылали.

–Видали?! Я им показал! Не спят они там за своими стенами! Дрожат, псы!

– Дрожат они или смеются – сейчас не угадаешь, – сурово, не скрывая гнева, сказал Прохор, грубо зажимая прожжённую дыру комком влажной земли. – Зато ты им ясно показал, что мы здесь. И что среди нас есть лихачи, которым терпения не хватает. Теперь будут зорче вдесятеро. Одна-единственная пуля… и конец твоим скачкам. И кому от этой потери легче станет?

Пока Степан, отходя от адреналинового угара, мотал головой и пил воду прямо из фляги, а Прохор с удвоенной яростью организовывал первую линию окопов и засек, Андрий был занят своим, невидимым для других делом. Он пристроился за большим валуном и не сводил прищуренных глаз с крепости, делая тонкой заострённой палочкой пометки на гладкой деревянной дощечке.

– И что ты там, художник, выводишь? – подошёл к нему Степан, всё ещё тяжело дыша.

– Считаю, – коротко, не отрываясь, ответил Андрий. – Вон на угловой башне – две пушки, калибр, думаю, в двенадцать фунтов. Прямо напротив нашего центра – ещё пять, полегче. А видишь ту бойницу, что левее, с неровным краем кирпича? Она свежая. Её заложили наспех. Значит, там было слабое место, его латали. Вот туда и нужно целить в первую очередь, когда начнём отвечать.

Степан смотрел на друга, и в его взгляде сквозь привычную браваду пробивалось новое, незнакомое чувство – уважение, граничащее с изумлением.

–И ты это… просто сидя здесь, понял?

– Не просто сидя, а думая, – слабая улыбка тронула губы Андрия. – Сила, Степан, она ведь не только вот здесь, – он сжал кулак. – Иногда самый смертельный выстрел – это тот, который ты делаешь не из ствола, а вот отсюда. – Он постучал пальцем по своему высокому, умному лбу.

К вечеру лагерь, наконец, обрёл подобие порядка. Казаки сидели у костров, похрустывающих сырым хворостом, чистили от грязи и копоти пищали, варили в котлах уху из пойманной тут же рыбы. Над Азовом сгущались сизые, тяжёлые сумерки, и зажжённые на его стенах огоньки казались множеством желтых, недобрых глаз огромного спящего чудовища.

Трое друзей сидели вместе, у своего небольшого огонька. Степан, глядя на языки пламени, наконец-то начал осознавать ледяную тяжесть предстоящего. Прохор, перебирая чётки из грубых речных камешков, думал о том, как уберечь этот неугомонный пыл в товарище. Андрий же, отложив дощечку, вглядывался в тёмный, смутно проступающий силуэт крепости, мысленно прощупывая его каменную плоть в поисках других, невидимых глазу изъянов.

– Завтра, на рассвете, начнём грызть землю, – тихо, но чётко сказал Прохор, ломая чёрствую лепёшку. – Не на штурм пойдём, а в подкоп. Терпение и смекалка, братцы. Помнишь поговорку?

Степан молча кивнул, на этот раз без тени возражения. Он понял, что настоящая битва началась не с того лихого, безумного скачка под стены, а вот с этой тихой, монотонной, изнурительной работы. Битва, где главным оружием был не крик и не клинок, а упрямый ум, стальная выдержка и немая воля – добывать победу по крупице, по горсти выброшенной земли, день за днём, под равнодушным взглядом каменного исполина.

ГЛАВА 5. АДСКИЙ ПРОЛОМ

«В бой бери три вещи с собой: веру в Бога, ярость в сердце да мысль в голове. Ибо один с верой – свят, с яростью – безумен, с мыслью – хитер, а со всеми тремя – непобедим».