Сережа Солнышкин – Азовская сага (страница 4)

Казачья наука

Два долгих месяца осады превратили когда-то зелёный берег под Азовом в лунный пейзаж. Земля была изрыта, как оспинами, траншеями и сапами. Казачий лагерь стал настоящим подземным царством. Но главное – в сырой, удушливой темноте, метр за метром, они грызли землю к самой крепости. Руководил подкопом угрюмый мадьяр, мастер подрывного дела Юган Асадов, а его тенью, самым понятливым учеником, был Андрий. И вот настал час.

Утро 18 июня выдалось на редкость тихим и ясным. В степи звенели жаворонки, и только изредка с высоты стен доносились ленивые, привычные насмешки турецких часовых. Они уже перестали бояться этих «сумасшедших кротов» и не ждали ничего, кроме очередной бестолковой перестрелки.

– Ну что, хлопцы, – тихо, но так, что слышно было каждому, сказал атаман Татаринов, обходя плотные ряды казаков, замерших в предштормовой тишине. – Помолимся кратко, как учили отцы, и доверимся Господу да своей правой руке. За Дон, за волю, за братьев!

Прохор медленно, широко перекрестился, провёл большим пальцем по лезвию сабли, проверяя остроту, и взвесил в руке свою длинную, верную пищаль. Она была холодной и тяжелой – смертельно тяжелой. Рядом Степан нервно переминался с ноги на ногу, его пальцы судорожно сжимали и разжимали рукоять ятагана, а взгляд то и дело срывался к глухой, ненавистной стене.

– Терпение, брат, – коснулся его плеча Прохор. – Скоро и твой черёд настанет. Вскипишь – обожжёшься.

– Да чего ждать-то! – вырвался у Степана сдавленный шёпот. – Час назад бы уже дрались, а мы тут как истуканы стоим!

Андрий же в это самое время находился в зловещей, давящей тишине подкопа, помогая Асадову укладывать последние, туго набитые порохом бочки. Его руки дрожали – не от страха, а от чудовищного напряжения. Одна неверная искра, один неосторожный удар – и месяцы труда, и они сами взлетят на воздух раньше времени. Воздух пах сыростью, порохом и страхом.

Наконец фитиль был зажжён. Все замерли, затаив дыхание.

То, что случилось дальше, было похоже на конец света. Оглушительный, рвущий барабанные перепонки грохот, от которого задрожала не только земля, но, казалось, и само небо. Каменная стена вздыбилась в середине, как спина раненого исполина, на мгновение замерла в неестественной позе и с рёвом обрушилась, увлекая в каменную могилу десятки ошеломлённых турецких солдат. Над крепостью взметнулся гигантский, чёрно-рыжий столб дыма, пыли и обломков.

– Ур-ра-а-а-а! За Дон! – Этот рёв тысячи глоток перекрыл даже гул обвала.

Первым, как выпущенная из лука стрела, в пылающий пролом бросился Степан. За ним, как одинокий вал, устремилась лавина казаков.

Но турки были отборными воинами. Янычары, словно демоны из преисподней, выросли в облаке пыли, встречая прорыв яростным, в упор огнём из ружей и ятаганов. Бой в узком проломе мгновенно превратился в кровавую, тесную мясорубку, где негде было размахнуться, а лишь бить и умирать.

Прохор не бросился в эту свалку. Вскочив на насыпь, он как каменное изваяние встал на колено. Его пищаль, упираясь в плечо, начала свою смертельную работу. Меткими, выверенными выстрелами он выбивал турецких стрелков на стенах, не давая им расстреливать товарищей сверху. Каждый его выстрел был на вес золота – времени на долгую перезарядку в этой бойне не было.

Степан, увлёкшись азартом атаки, оказался в самой гуще ада. Его сабля гуляла, описывая кровавые дуги, но враги, казалось, прибывали из самой толщи стен. Вдруг он почувствовал в левом плече острую, жгучую боль – турецкий ятаган пробил кольчугу и оставил глубокую, рваную рану. Степан пошатнулся, и в этот миг на него, почуяв слабину, набросились трое янычар.

Андрий, наблюдавший за боем с края пролома, сразу заметил беду друга. Не раздумывая ни секунды, он бросился в самую сечу, забыв про осторожность. Ловко уворачиваясь от слепых ударов, он подскочил к Степану, подхватил его под мышки и, прикрывая своим телом, потащил прочь из кровавого месива.

– Держись, брат! – кричал он, отбиваясь на ходу коротким, вертким кинжалом. – Не сейчас! Не здесь!

И в этот момент меткий, будто рассчитанный выстрел Прохора сразил янычара, уже занёсшего кривую саблю над головой Андрия. Благодаря этой секунде передышки они вырвались из давки к своим.

– Спасибо… – простонал Степан, с силой опускаясь на землю у бруствера, его лицо было белым от потери крови.

– Молодца, Андрий, – бросил ему Прохор, лишь на миг отрываясь от прицела. В его голосе звучала редкая похвала. – В бою нужно не только врагов валить, но и спину товарищу прикрывать. Это и есть настоящая удаль.

Тем временем казаки, воодушевлённые подвигом и видя, что их выручают, с новыми силами, с диким рёвом обрушились на ослабевшую защиту пролома. Турки не выдержали этого яростного, отчаянного натиска и начали откатываться вглубь города, в узкие улочки.

– Ну что, поднимешься? – Андрий, тяжело дыша, протянул руку Степану.

– Ещё бы! – тот попытался оскалиться в привычную улыбку, но боль заставила его скривиться. – Ты… ты меня вытащил, брат. Теперь я у тебя в долгу, как в шелку.

– Мы все друг за друга в долгу, – сказал Прохор, подходя и сдирая с рубахи полосу ткани, чтобы перевязать рану Степана. – Вот она, наша сила. Не в отдельности, а в сплетении. Ты, Степан, – наш натиск, наш удар. Ты, Андрий, – наша помощь в час смертный. А я… ваш щит и ваш взгляд со стороны. Вместе мы – не три казака. Вместе мы – стена.

К вечеру, когда солнце садилось в дыму пожаров, казаки полностью вычистили город от турецкого гарнизона. Азов был взят. Победа далась страшной ценой – слишком многие знакомые лица остались лежать на камнях пролома и в пыльных переулках. Но трое друзей выжили. Потому что в самый решающий миг они действовали не как трое, а как одно целое – где слепая отвага одного была поддержана холодной выдержкой другого и мгновенной смекалкой третьего.

Сидя у разведённого посреди захваченной площади костра, они молча смотрели на первые, яркие звёзды, проступающие сквозь пелену гари. Теперь им предстояло не взять, а удержать эту каменную громаду. Но они знали одну нехитрую и страшную правду: пока они вместе, спиной к спине, им будет по плечу любая беда, что пошлёт им судьба или турецкий султан.

ГЛАВА 6. ЦЕНА ПОБЕДЫ

«Победа – не в добыче, а в сохранённых душах. И самая богатая доля – это честь, что делишь с братьями».

Казачья правда

Город медленно, неохотно затихал. Где-то ещё эхом отдавались последние, одинокие выстрелы, крики и лязг железа, но главный рёв битвы отзвучал. Воздух был густым и тяжёлым, пропитанным едкой смесью дыма пожарищ, пороховой гари и чего-то ещё – медного, знакомого вкуса крови. Под ногами хрустели осколки кирпича и щебень. Из-за поворота узкой, тёмной улочки, пахнущей специями и смертью, виднелись массивные, окованные железом ворота с маленьким глазком-решёткой.

– Эй, там! Казаки! Свои! – хрипло, но громко крикнул Прохор, приближаясь к воротам. Его голос, обычно такой ровный, срывался от усталости.

В ответ из-за железных створок донёсся слабый, но нарастающий гул – не крик, а скорее стон, полный немой надежды и страха. За решётками в полумраке теснились тени – десятки измождённых, бледных, почти прозрачных лиц. Русские пленники. Люди, которых годы назад угнали в рабство и теперь, как скот, держали в каменном мешке в ожидании отправки на невольничьи рынки Стамбула.

Андрий, найдя брошенный лом, молча принялся за работу. Металлические удары по ржавому замку звонко разносились по тихой улице. Раз! Два! С треском, похожим на вздох, железо поддалось. Ворота с скрипом распахнулись.

Люди хлынули на свет, спотыкаясь, щурясь от невиданного за долгие месяцы яркого солнца. Они были похожи на призраков в своих лохмотьях. Одни, выйдя, падали на колени и начинали беззвучно рыдать, трясясь всем телом. Другие, схватив руки казаков, пытались их целовать, бормоча невнятные слова благодарности. Третьи просто стояли, ошеломлённые, гладя руками грубую каменную кладку наружной стены, как будто проверяя реальность.

Степан, прислонившись к прохладной стене и сжимая зубами кляп из тряпки на своей перевязанной ране, наблюдал за этим с каменным, ничего не выражающим лицом. Но когда мимо него, шаркая босыми ногами, проскользнула худая, как былинка, девочка лет семи, с огромными, не по-детски серьёзными глазами, и, ничего не говоря, просто обняла его за колени, прижавшись щекой к грязному бешмету, что-то в нём надломилось. Он резко отвернулся, но все видели, как по его закопчённому, исцарапанному щитку скатилась и оставила чистый след единственная, тяжёлая, мужская слеза.

– Вот она, – тихо, словно про себя, произнёс Прохор, и его взгляд, усталый и мудрый, скользил по освобождённым. – Настоящая наша добыча. Не злато, не парча. Эти вздохи. Эти слёзы. Эти жизни, вернувшиеся из небытия.

Вечером главная площадь Азова, ещё утром бывшая местом смертельной бойни, кипела странной, двойственной жизнью. С одной стороны, казаки сносили турецкую добычу, награбленную годами: расшитые золотом ковры, горы сверкающего оружия, тяжёлые сундуки с шёлками и звенящие мешки с монетами. Начинался Великий Делёж – древний, справедливый, как сама степь, казачий обычай. Всё делилось строго по паям, по числу участников штурма, без обмана и споров.