Сережа Солнышкин – Азовская сага (страница 2)

Над Доном, пронзив синеву ночи, всплыла первая, яркая звезда. Костер догорал, рассыпая рубиновые искры. Трое друзей, таких разных – спокойный стержень, огненная стихия и пытливый ум, – сидели плечом к плечу, слушая, как где-то в камышах неустанно трещат кузнечики и как шумит, убаюкивая, великая, вольная река. Они ещё не знали, что очень скоро их дружбе, их принципам и самой их жизни предстоит страшное испытание на прочность. Но в этот вечер они были просто тремя казаками на берегу своей реки, тремя частями одного целого, спорящими о вечном под присмотром старых звёзд.

ГЛАВА 2. КАЗАЧИЙ КРУГ

«На Круге нет ни старших, ни младших – есть только одна на всех правда. И пока круг не разомкнётся, решение это – закон для всех».

Из казачьих заповедей

На следующее утро о привычной степной лени не могло быть и речи. Едва первые острые лучи солнца тронули золотом маковки станичной церкви, как по всем улочкам и переулкам прокатился набат. Не тревожный, переполоший, а мерный, торжественный и соборный – как зов крови. Звали на Войсковой Круг.

– Дело пахнет порохом, – тихо заметил Прохор, тщательно поправляя поверх белой рубахи свой лучший, синий бешмет. На Круг шли, как на страшный суд, – с открытым лицом и чистой совестью.

Площадь перед майданным столбом, на котором когда-то вешали изменников, быстро гудела, как растревоженный улей. Сходились все: станичники в засаленных папахах, хуторяне с загорелыми дочерна лицами, суровые рыбаки с низовьев, от которых пахло ветром и рыбой. Все они вставали плечом к плечу, смыкая живое, дышащее кольцо. Здесь стирались все чины и заслуги. Оставались только воля и одно на всех дело.

В центре, на расстеленной багряной кошме, лежали старые войсковые клейноды – посечённые ветрами и пулями знамёна, под которыми их деды ходили на Крым и Кафу, и тяжелая, резная насека, символ атаманской власти. Рядом, подбоченясь, стоял сам атаман Михайло Татаринов. Лицо его, обветренное и темное, как дубовая кора, было неподвижно и сурово.

Степан, ловко протиснувшись с друзьями в первый ряд, пылал от нетерпения.

–Чую, братцы, пахнет большой битвой и славной добычей! – прошептал он, и его пальцы сами собой сжимались в кулаки, будто уже держали рукоять сабли.

– Тише, огонь, – одёрнул его Прохор, не отрывая взгляда от атамана. – На Кругу слушают. Здесь не о добыче думать надо, а о правде, что дороже золота.

Атаман поднял руку, и тысячеголовая толпа замерла в одно мгновение. Казалось, замолчал и ветер, и река, затаив дыхание.

–Казаки! Братья-станичники! – голос Татаринова был негромок, но низок и гулок, как гул земли перед грозой. Каждое слово било точно в цель. – Пришла пора решить судьбу нашу вольную. Сидит в низовьях Дона, словно паук в центре паутины, камень преткновения – Азов-город. Турецкая крепость, что, как змея подколодная, жало своё ядовитое на нас точит!

Он медленно обвёл круг тяжёлым, испытующим взглядом, встречаясь глазами с десятками других.

–Перекрыли они нам, как горло сдавят, путь в море синее, цепи свои железные поперёк Дона положили! Ходят их галеры у наших берегов, будто хозяева в нашем доме. А из-за стен тех каменных выходят татарские орды – жечь наши хутора, угонять в рабство наших жён, детей и сестёр! Долго ли будем терпеть?!

Тишина на площади стала звенящей, напряжённой, как тетива перед выстрелом. Каждый в этой толпе вспомнил личную боль: спалённый дом, угнанных родных, товарищей, сложивших головы в степи.

– Не для славы пустой и не для злата чёрного зову я вас! – продолжил атаман, и его голос зазвенел сталью. – А для того, чтобы вышибить эту вражескую занозу из тела земли нашей донской! Чтобы показать султану в его золочёном серале, что воля казачья сильнее каменных стен его! Чтобы свободным был Дон-батюшка от истока до устья!

Слова атамана падали, как искры в сухую степную траву. Кто-то на задних рядах не выдержал и рявкнул: «Лю-бо-о!». Другой подхватил. И вот уже вся площадь гудела, сотрясалась от единого крика. Глаза казаков горели не просто решимостью – в них плясали огоньки давней мести и жажды справедливости. Поднялся лес рук – поход был решён единогласно. Сомнений не было.

Андрий, наблюдая за этой бурей страстей, тихо сказал друзьям, больше себе:

–Смотри… Слово, вовремя и к месту сказанное, куда сильнее зарядного ядра. Он не приказывает. Он – будит наши души. Вот где корень настоящей силы.

В этот миг атаман снова поднял руку, и шум стих, как по волшебству.

–Помните, братья! – прогремел он. – На Круге мы все равны, от седого деда до желторотого хлопца. И решение это – наша общая воля и крест! С Дона выдачи нет! Кто решил – тот и отвечает. Кто пошёл – тот идёт до конца!

Эти слова прозвучали не как угроза, а как суровая отцовская правда. Как клятва, которую давали не на словах, а кровью.

Выходя с площади, увлечённые всеобщим порывом, друзья присели на завалинку у старой, почерневшей мельницы. Восторг и трепет ещё гудели в их крови, как вино.

– Ну что, Андрий, учёный муж, – обернулся к нему Степан, сияя, – скоро твои выкладки пригодятся. Будешь нам турецкие пушки, как овец, пересчитывать!

–Буду, – кивнул Андрий, но в его задумчивых, глубоких глазах читалась не только радость, но и тяжёлая, как жернов, тревога. – Только бы не пришлось потом считать наши потери…

Прохор молча положил свои широкие, мозолистые ладони им на плечи, собрав их в один нерушимый узел.

–Слышали, что атаман сказал? «Кто пошёл – тот идёт до конца». Это и про нас с вами. Мы – разные. Ты, Степан, – наш меч, наш гром и молния. Ты, Андрий, – наши глаза, уши и щит. А я… – он на секунду запнулся, – я буду стараться быть нашей совестью и крепкой спиной. Но в бою мы – одно целое. Одно дыхание, один удар. Клянёмся в этом?

Он протянул вперёд свою сильную, твёрдую, как камень, руку. Степан, не задумываясь ни на миг, с размаху шлёпнул своей сверху, горячей и стремительной. Андрий, после секундного раздумья, положил свою, более тонкую, длиннопалую, но такую же цепкую и верную.

– Клянёмся! – прозвучало в один голос, и в этом слове было больше силы, чем во всех клятвах мира.

И в этот миг они перестали быть просто тремя друзьями. Они стали маленькой, но прочной частицей большой казачьей воли, что решила бросить вызов самой могущественной империи того мира. Они ещё не знали, какую страшную цену придётся заплатить за эту клятву. Но Дон, что тек рядом, вечный и невозмутимый, – знал. И молча нес их общую судьбу навстречу далёким, грозным и неприступным стенам Азова.

ГЛАВА 3. НЕЗВАНЫЙ ГОСТЬ

«Иногда одно подслушанное слово стоит целой турецкой пушки. Истинная сила – в умении слыть простаком, но понимать речи мудрёные»

Казачья наука.

Через несколько дней после Войскового Круга, когда станица ещё гудела, как разворошённый муравейник, троим друзьям выпала почётная, но тревожная служба – войти в сторожевой отряд в Монастырском городке. Они стояли на самой острой игле рубежа, и через эту заставу проходили все пути-дороги – и своих казаков, и чужих, незваных гостей.

– Стоять да пыль на дороге считать – вот тебе и вся казачья доля, – ворчал Степан, с ожесточением водя о булыжник лезвием своей сабли. Свист стали был резким и нервным. – Лучше бы уже к Азову двигаться, а не сторожить этих заезжих торгашей!

– Всякая служба, что Родине верой и правдой служит, – почётна, – невозмутимо, как утёс, ответил Прохор, не отрывая пристального взгляда от пыльной ленты дороги. – И запомни, брат: не всегда враг идёт с открытым забралом и криком «алла!». Порой он подъезжает к воротам под бархатным стягом, с речами сладкими, как мёд.

Их спор разрешил раскатистый топот и клубящееся облако пыли на горизонте. К заставе, не спеша, с подчёркнутой важностью приближался богатый, пёстрый поезд. Впереди на вороном, горячем аргамаке восседал важный грек в шитом золотом кафтане – турецкий посол Фома Кантакузен. Лицо его было надменным и гладким, как отполированный камень. За ним тянулась вереница повозок, гружённых резными сундуками и туго увязанными тюками.

– Вот он, наш «друг», – мрачно проворчал Прохор, сузив глаза. – В Москву к государю смирение изображать едет, а сам, поди, из самых покоев султана Царьграда.

Атаман отдал короткий, как выстрел, приказ: «По казачьему обычаю, для душевной беседы, задержать!» Посла с подчёркнутым почётом разместили в лучшей избе станицы, а его многочисленную свиту и обозы – под надёжным, неусыпным караулом, в котором оказались и наши друзья.

К вечеру Степана, привыкшего к действию, стала разъедать скука.

–Пойду-ка, посмотрю, чем эти турки свои сундуки, словно брюхо, набили! – решил он и, сделав вид, что проверяет конскую упряжь, стал неспешно похаживать возле повозок, зорко вглядываясь в каждую щель.

Андрий, которому станичный писарь поручил составить опись грузов, с профессиональным интересом изучал ящики.

–Смотри-ка, Прохор, – тихо, склонившись к другу, сказал он. – Ни тебе оружия, ни пороха. Одна парча, бумаги с вислыми печатями, да безделушки для московских бояр… Всё как у самого что ни на есть мирного посла. Слишком уж всё… правильно.

– Именно потому и попахивает волком, – так же тихо, густым шёпотом, отозвался Прохор. – Уж больно гладко, без сучка без задоринки. Помни, змея перед смертельным ударом тоже замирает, притворяясь веткой.