Сережа Солнышкин – Анонимный донор (страница 3)

— Капустин? — прогудел он голосом, который, казалось, рождался где-то в недрах его грудной клетки и долго блуждал по коридорам лёгких, прежде чем выйти наружу. — Программист. Садитесь.

Денис сел. Стул был жёсткий, неудобный, словно специально созданный для того, чтобы посетитель чувствовал себя неуютно и не задерживался дольше необходимого. Обивка была холодной даже сквозь ткань брюк — этот холод пробрался под кожу и остался там на весь день, как маленькое напоминание о том, что он здесь чужой.

— Значит так, — Строгов откинулся в кресле, и оно жалобно скрипнуло под его весом, издав звук, похожий на сдавленный стон. — Больница у нас специфическая. Пятьсот сотрудников. Из них мужчин — десять. С вами — одиннадцать. Остальные — женщины. Понимаете, что это значит?

— Понимаю, — сказал Денис, хотя на самом деле не понимал ничего. Он никогда не работал в женском коллективе. Ему казалось, что это будет похоже на гарем из восточных сказок: шёлк, благовония, покорные взгляды.

— Ни черта вы не понимаете, — усмехнулся Строгов, и его серые глаза на мгновение стали похожи на два озерца ртути — холодные и текучие. — Женский коллектив — это вам не серверная. Там свои протоколы. Свои вирусы. Свои способы взлома. Они тихие. Как мыши. Пока не почувствуют слабину. А когда почувствуют — съедят с потрохами. Вы парень молодой, кровь горячая. Но вы для них — свежее мясо. Помните об этом. Будьте осторожны. И да — завтра у нас День основания. Явка обязательна. Познакомитесь с коллективом. В неформальной обстановке. Возможно, слишком неформальной.

— Я же ещё никого не знаю...

— Вот и узнаете. Сразу всех.

Когда Денис выходил из кабинета, ему показалось, что Строгов едва заметно улыбнулся — уголком рта, почти неуловимо. Но, возможно, это была лишь игра теней от настольной лампы.

В приёмной за столом, заваленным бумагами, сидела секретарша. Женщина лет сорока, а то и более, в сером, мешковатом костюме, который стирал любые намёки на фигуру — как ластиком прошлись по карандашному наброску обнажённой натуры. Тяжёлые очки в роговой оправе закрывали пол-лица. Русые с проседью волосы были собраны в тугой, болезненный пучок, от которого, казалось, натягивалась кожа на висках. Она даже не подняла головы, когда он вошёл. Даже не шелохнулась. Её пальцы бегали по клавиатуре с сухим, как осенние листья, треском.

Денис хотел поздороваться, но возникло странное чувство — как будто обращаться к ней так же нелепо, как заговорить с книжным шкафом. Как будто её здесь нет. Или как будто её нет нигде. Она была как предмет обстановки — функциональный, безличный, лишённый пола и возраста. Он одёрнул себя и вышел, чувствуя смутную неловкость, за которую не мог найти объяснения. Уже в коридоре он поймал себя на странной мысли: он не смог бы описать ни одну черту её лица, кроме очков. Вся она была — отсутствие. Но почему-то именно это отсутствие засело в памяти острее, чем иное присутствие.

---

Остаток дня прошёл в суете. Денис осваивался в серверной — небольшой комнате без окон, заставленной гудящими машинами. Здесь пахло перегретым пластиком и пылью. Но ему здесь нравилось. Тихо. Никто не трогает. Только серверы гудят, как пчёлы в улье, и мигают зелёными огоньками, словно глаза неведомых существ, наблюдающих за ним из темноты. Этот механический гул проходил сквозь тело мягкой, низкочастотной вибрацией — Денис чувствовал его животом, грудью, костями. Как будто здание дышало, и его дыхание было ритмичным, машинным, безразличным ко всему живому.

Периодически заглядывали медсёстры — то принтер не работает, то компьютер завис. Он чинил, а сам смотрел на них. Женщины. Везде женщины. Молодые, пожилые, красивые, обычные, толстые, худые. Калейдоскоп плоти, упакованной в белые, зелёные и голубые халаты. От этого разнообразия кружилась голова, и Денис чувствовал себя как ребёнок в кондитерской, которому сказали: «Смотри сколько угодно, но руками не трогать». Но руки уже тянулись — не к женщинам, нет, просто в воздух, будто пытаясь ухватить это мелькание, эту плотность, эту недоступность.

Алёна из лаборатории заглянула попросить картридж. Тоненькая, русые волосы, серые глаза с длинными ресницами, которые трепетали при каждом слове. Грудь второго размера — две маленькие чайные чашки, деликатно очерченные под блузкой. Денис засмотрелся. Не просто засмотрелся — он уставился, забыв обо всём, как мальчишка, впервые увидевший женское тело. Она заметила и покраснела — медленно, мучительно, как будто краска заливала её слоями: сначала щёки, потом шея, потом ключицы, а потом — он готов был поклясться — румянец спустился ниже, под воротник блузки, к груди, которую он только что разглядывал. Она убежала, забыв картридж. Её шаги — частые, сбивчивые — ещё несколько секунд звучали в коридоре, и в их ритме было что-то похожее на испуганное сердцебиение. А он остался стоять с этим картриджем в руках, чувствуя себя дураком и завоевателем одновременно.

Лера-эпидемиолог прошла мимо серверной, даже не заглянув. Но она прошла так, что воздух в коридоре сдвинулся и ещё долго не мог успокоиться. Третий размер, бёдра — как у богини плодородия, высеченной из тёплого мрамора. От неё пахло дорогими духами — восточными, пряными, с нотой мускуса, которая обещала то, о чём приличные люди не говорят вслух. Каблуки её туфель выбивали по линолеуму дробь — чёткую, уверенную, как азбука Морзе, и эта дробь отдавалась у Дениса где-то в основании позвоночника. Она не заглянула — она прошествовала, как крейсер под всеми парусами, и воздух после неё ещё долго дрожал, сохраняя тепло её тела. Денис поймал себя на том, что принюхивается к этому следу, как пёс. И тут же устыдился. Но запах остался в ноздрях на весь день, и от него было трудно избавиться.

Катя-практикантка заблудилась и попала в серверную случайно. Первый размер, розовые кроксы, глаза по пять копеек. От неё пахло жвачкой, страхом и чем-то ещё — тем особым запахом юности, который невозможно воспроизвести никакими духами. «Ой, извините!» — пискнула она и исчезла, оставив после себя только эхо своего испуга и лёгкий аромат клубничной жвачки. Её кроксы смешно проскрипели по линолеуму, и этот звук ещё долго стоял в ушах — трогательный и нелепый.

К концу дня Денис чувствовал себя как на выставке женщин. Или в зоопарке, где он — единственный самец в вольере. Мысль была одновременно волнующей и пугающей. Он поймал себя на том, что начинает классифицировать женщин по размерам груди, как бабочек по размаху крыльев, и тут же устыдился этого. Но продолжал классифицировать. И под этим стыдом — тёплым, как подогретый коньяк, — зрело нечто иное. Предвкушение. Острое, почти болезненное, как голод, который не утолить едой.

---

Пятница. День основания больницы.

К пяти вечера официальная часть завершилась — Строгов зачитал приветствие сухим, командирским голосом, вручили грамоты, похлопали. Кто-то даже прослезился — но, скорее всего, от скуки. А к шести столовая превратилась в банкетный зал.

Столы ломились от еды. Пирожки Галины Петровны лежали горками, как груди великанши, присыпанные мукой. Соленья лоснились маслянистыми боками. Холодец дрожал при каждом шаге, как живой, и в его прозрачной глубине застыли веточки укропа — словно водоросли на дне янтарного моря. Ашот Гургенович лично руководил сервировкой. Его лысина блестела под лампами, как отполированное яблоко, живот колыхался при каждом шаге, но двигался он с грацией парохода — медленно и величественно, обходя препятствия с тем особым чутьём, которое свойственно только очень полным людям и очень опытным любовникам.

— Э, новенький! — загудел он, завидев Дениса, и его баритон прокатился по столовой, как тёплая волна. — Капустин, да? Садись, садись! У нас без формальностей. У нас — как в семье. Только лучше. Потому что в семье жена, а здесь — коньяк!

Он плеснул Денису в стакан янтарной, маслянистой жидкости. Коньяк пах дубом, ванилью и ещё чем-то неуловимым — может быть, корицей, может быть, тайной, может быть, обещанием. Капля скатилась по стенке стакана медленно, как слеза по щеке.

— За что пьём? — спросил Денис, уже предчувствуя ответ.

— За то, чтобы наши женщины были такими же сладкими, как этот коньяк, а наши мужчины — такими же крепкими!

Выпили. Коньяк обжёг горло и провалился в желудок тёплым, бархатным комком, от которого по всему телу разлилось приятное, чуть ленивое тепло. Стекло стакана, тёплое от руки, казалось живым на ощупь.

Женщины рассаживались за столами. Денис оглядел зал. Это было похоже на оживший каталог женских типов — или на гарем какого-то восточного владыки, который собирал свою коллекцию по принципу «все разные, но все прекрасны». Блондинки, брюнетки, рыжие. Молодые и зрелые. Стройные, как кипарисы, и пышные, как сдобные булки. Грудь всех размеров — от скромного первого, трогательного в своей беззащитности, до монументального пятого, который вызывал не столько вожделение, сколько почтительный трепет — колыхалась, вздымалась, притягивала взгляд. От смешения духов, пудры и разгорячённых тел воздух стал плотным, почти осязаемым — казалось, его можно резать ножом или пить, как густой ликёр.

Лера сидела напротив. Она была в облегающем платье цвета воронова крыла, которое подчёркивало всё, что можно подчеркнуть, и даже то, что, казалось бы, подчеркнуть невозможно. Ткань обтягивала её бёдра с нежностью любовника, а вырез спереди открывал ровно столько, чтобы мужское воображение дорисовало остальное — и дорисовало с лихвой. Она поймала взгляд Дениса и улыбнулась — медленно, как будто смакуя его смущение, как дорогое вино. В её тёмных глазах горел тот самый адский огонёк, который обещал рай и ад одновременно, причём в неопределённой последовательности.