Сережа Солнышкин – Анонимный донор (страница 2)
---
ВЕРОНИКА, 30 лет, патологоанатом
Смерть ей к лицу. Худая, почти бесплотная, в чёрном с головы до пят. Чёрная чёлка закрывает лоб, оставляя открытыми тёмные провалы глаз — глубоких, как могилы, которые она изучает с профессиональным интересом. Грудь маленькая, мальчишеская, но именно эта андрогинность сводит с ума некоторых мужчин, уставших от изобилия плоти. Она пахнет формалином и розами — странное сочетание, но ей идёт. Её пальцы, тонкие и бледные, знают прикосновения, от которых живые бледнеют, а мёртвые, кажется, краснеют. Слушает тяжёлый металл. Говорит, что работа — лучший муж: не храпит, не требует ужина и всегда холоден, как она любит. Но по ночам в её подвале горит свет. И не только из-за работы. У мёртвых есть свои секреты. У Вероники — свои. Женщина-патология: она ищет причину смерти — и иногда находит её там, где другие видят только жизнь.
---
АЛЁНА, 25 лет, лаборантка клинической лаборатории
Нежный росток, пробившийся сквозь асфальт больничного цинизма. Русые волосы мягкие, как детство. Серые глаза с длинными ресницами, трепещущими при каждом смущении. А смущается она часто — почти постоянно, как будто весь мир состоит из вещей, которые вгоняют её в краску. Её грудь — две маленькие чайные чашки, которые так и хочется согреть в ладонях. Талия тонкая, словно созданная для того, чтобы её обхватывали. Говорит тихо, почти шёпотом, и этот шёпот действует на мужчин сильнее, чем стоны других. Пахнет йодом и ромашкой — запах невинности, который пьянит сильнее любых духов. Верит в любовь. Не просто верит — ждёт её, как ждут первого причастия, с трепетом и ужасом. И однажды она её получит. Просто не от того, от кого ждала. Женщина-симптом: её румянец — как сыпь, которая выдает скрытую болезнь.
---
СВЕТОЧКА, 28 лет, процедурная медсестра
Ходячий праздник для глаз и искушение для рук. Крашеная блондинка с химией, которая держится на честном слове и дорогом шампуне. Грудь — третий размер, два весёлых мячика, живущих собственной жизнью под медицинской униформой. При ходьбе они подпрыгивают, заставляя пациентов забывать о диагнозах, а врачей — о клятве Гиппократа. Глаза голубые, с поволокой лёгкой глупости, которая не отталкивает, а манит. Замужем за дальнобойщиком. Он в рейсах. Она — в поиске. И находит. Всегда находит то, что ей не дарит муж: комплименты, подарки и долгие, томительные ночи в комнате отдыха после отбоя. Её любимый аромат — «Шанель 5». И, как выяснится, не только аромат она готова принимать с благодарностью. Женщина-доза: она отмеряет удовольствие порциями — и никогда не ошибается в дозировке.
---
СВЕТЛАНА, 38 лет, буфетчица
Вдова, чьё тело помнит ласки и требует продолжения банкета. Грудь четвёртого размера — два голубя под тканью блузки, которые воркуют о чём-то своём, запретном. Бёдра — пышные, зрелые, как августовские груши, истекающие сладким соком. Лицо румяное, приятное, с выражением вечной скромницы. Юбка ниже колена, кофта под горло — броня добродетели. Но под этой бронёй бушует вулкан, который она усмиряет по ночам собственными руками. Считает, что порядочная женщина не должна делать некоторые вещи. Поэтому делает их в одиночестве, со слезами на глазах и дрожью в бёдрах. И мечтает. О, как она мечтает. И однажды её мечта почти сбудется. Почти — потому что она окажется не той, кого ищут. Женщина-анамнез: она хранит память о прошлом — и это прошлое не даёт ей жить настоящим.
---
ГАЛИНА ПЕТРОВНА, 45 лет, повариха
Королева котлов и повелительница разделочных досок. Её грудь пятого размера — два арбуза, налитых августовским солнцем. Они покоятся на животе, как на прилавке, и колышутся при каждом движении венчиком. Руки сильные, в муке и масле, пахнут тестом и корицей. Эти руки могут замесить тесто на сто пирожков и скрутить в бараний рог мужа-сантехника. Готовит так, что пациенты симулируют рецидивы. Готовит так, что один старик отказался от выписки, сказав: «Лучше умереть сытым здесь, чем голодным дома». Замужем. Трое детей. И невероятная, животная харизма, которая заставляет мужчин ронять вилки в столовой. А некоторых — и не только вилки. Но её сердце принадлежит доставщику продуктов. И это дорого ей обходится. Женщина-терапия: она лечит голод — но не может вылечить свой собственный.
---
РУСТАМ, 30 лет, доставщик продуктов
Южный ветер в коридорах северной больницы. Жилистый, смуглый, с усами, которые пахнут табаком и мятой. Его глаза — два тёмных омута, в которых ничего не отражается, но всё тонет. Привозит продукты на рассвете, когда больница ещё спит и только ночные дежурные медсёстры томно смотрят в окна. По-русски говорит с акцентом, от которого у женщин слабеют колени. Смотрит так, будто раздевает. Молчит так, будто обещает. Его золотой зуб сверкает в полумраке, как намёк на то, что не все сокровища спрятаны в сейфах. Знает чёрные ходы. Знает, кто и когда выходит через них. Знает, что говорит на своём языке такие вещи, от которых его любовница покраснела бы, если бы понимала. Но она не понимает. И это его забавляет. О, как забавляет. Мужчина-доза: он отмеряет страсть граммами — и никогда не даёт больше, чем нужно.
---
КАТЯ, 21 год, практикантка
Детёныш, заблудившийся в джунглях инфекционной больницы. Маленькая, с ладной девичьей фигуркой, которая ещё не знает, что с ней делать. Грудь первого размера — две робкие почки, готовые распуститься от первого тёплого прикосновения. Глаза голубые, испуганные, как у лани, которая слышит выстрел, но ещё не видит охотника. Смеётся часто и не к месту — нервное. Носит розовые кроксы, которые сводят с ума Раису Захаровну. Боится пациентов. Боится врачей. Боится всего. Но самый большой её страх — тот, о котором она пока не догадывается. Тот, что ждёт её в конце коридора, за дверью с табличкой «Вход воспрещён». Впрочем, её ангел-хранитель — женщина с фиолетовыми чернилами — позаботится о том, чтобы этот страх никогда не стал реальностью. Женщина-вакцина: она ещё не знает болезни, но уже готова к ней. Почти.
---
Все они здесь. Все на своих местах.
Расставлены, как фигуры на шахматной доске.
Игра вот-вот начнётся.
И первый ход сделает тот, кого не замечают.
А таких в этой больнице — больше, чем кажется.
Потому что невидимость — это не отсутствие.
Это особая форма присутствия.
Самая опасная.
Самая непредсказуемая.
Самая... незабываемая.
ГЛАВА ПЕРВАЯ. ЧАСТЬ I
В КОТОРОЙ НАШ ГЕРОЙ УСТРАИВАЕТСЯ В БОЛЬНИЦУ И ОТКРЫВАЕТ ДЛЯ СЕБЯ, ЧТО ЖЕНСКИЙ КОЛЛЕКТИВ — ЭТО ОСОБЫЙ ВИД ДЖУНГЛЕЙ
Если бы Денису Капустину кто-нибудь сказал, что инфекционная больница может стать местом самых эротических переживаний в его жизни, он бы покрутил пальцем у виска. Больница — это боль, запах хлорки, очереди в регистратуру и вечно хмурые врачи. Какая уж тут эротика? Эротика — это шёлк, полумрак, влажные губы и долгие взгляды. А не клизмы и градусники.
Но так он думал до того, как переступил порог инфекционной больницы № 13.
Здание стояло на отшибе — серый бетонный параллелепипед, окружённый чахлыми деревьями и вечной лужей у входа. Лужа была глубокая, тёмная, и в ней отражалось низкое небо — как будто под ногами разверзся вход в другое, влажное измерение, где всё перевёрнуто и всё возможно. Денис на мгновение замер у этой лужи, глядя в неё, и где-то в глубине его сознания шевельнулось смутное, беспричинное беспокойство — как будто он забыл что-то важное, что должен был помнить.
Стоило пройти через проходную, миновать высокий забор с колючей проволокой и строгого охранника, который изучал пропуск так, будто от этого зависела судьба человечества, — и больница открывалась с неожиданной, почти неприличной пышностью.
Она возвышалась посреди океана зелени — запущенного, но по-своему величественного больничного парка, — как огромный круизный лайнер, что навсегда бросил якорь вдали от большой земли. Многоэтажный, со своими палубами-этажами, переходами-трапами и иллюминаторами окон, за которыми шла своя, скрытая от посторонних глаз жизнь. Где-то на втором этаже хлопнула оконная рама, и ветер донёс обрывок женского смеха — гортанного, низкого, — который тут же оборвался, словно захлопнули дверь. Здесь, в этом замкнутом мире, люди жили по собственным законам — со своими страстями, интригами и тайнами, которые никогда не покидали пределов этого ковчега.
Внутри пахло медициной — спирт, хлорка, и ещё что-то неуловимое, от чего щекотало в носу и тревожно, сладко сжималось сердце. Что-то, что напоминало о близости обнажённых тел под больничными рубашками, о жарком шёпоте в палатах после отбоя, о тайных прикосновениях в процедурных кабинетах при выключенном свете. Коридоры были длинными, как жизненный путь, и такими же запутанными. Лампы дневного света мерцали с тихим, комариным жужжанием, и тени на стенах жили своей собственной, не зависящей от людей жизнью — они сплетались в объятия, расходились, сливались вновь, словно репетировали то, на что живые пока не решались. Под подошвами его ботинок линолеум отзывался глухим, вязким эхом, и звук этот был похож на удары сердца — размеренный, влажный, затягивающий.
В отделе кадров ему выдали пропуск, халат и направление к главврачу. Кабинет Строгова находился на четвёртом этаже. Когда Денис вошёл, главврач сидел за массивным столом и напоминал памятник самому себе — гранитное лицо, мраморные плечи, глаза-ртуть, в которых не отражалось ничего, кроме собственной воли.