Сережа Солнышкин – Анонимный донор (страница 1)
Сережа Солнышкин
Анонимный донор
Пролог
В КОТОРОМ ЧИТАТЕЛЬ ВДЫХАЕТ ВОЗДУХ БОЛЬНИЦЫ И ЗНАКОМИТСЯ С ТЕМИ, КТО В НЕЙ ОБИТАЕТ
Инфекционная больница 13 пахнет плотью. Плотью, которую моют, режут, перевязывают, исследуют. Плотью, которая потеет под казёнными простынями и вздрагивает от прикосновения холодных пальцев в резиновых перчатках. Но не только этим. К запаху хлорки и лекарств примешивается нечто иное — аромат желания, запертого в герметичные боксы, закатанного под крышки стерилизаторов, спрятанного в складки накрахмаленных халатов. Аромат, который не вытравить никаким дезодорантом.
Здесь каждый коридор — кишка, по которой течёт жизнь этого странного организма. Здесь лампы дневного света гудят низко и монотонно, как ласка, длящаяся слишком долго и не доходящая до финала. Здесь воздух густой от невысказанных слов, непролитых слёз и несостоявшихся объятий. А ещё — от сплетен. Сплетни здесь заменяют систему вентиляции: они циркулируют, обновляются, проникают в каждую щель. И, как любая сплетня, они часто указывают не на тех.
И поверх всего этого — поверх гула ламп, поверх грохота каталок, поверх приглушённого смеха из ординаторских — звучит один и тот же звук. Сухой треск клавиатуры из приёмной главврача. Быстрый, ритмичный, как сердцебиение. Как будто кто-то всё время печатает — и не может остановиться.
В этом замкнутом мире, оторванном от большой земли, как круизный лайнер, навсегда бросивший якорь, зреет не просто интрига — зреет плод, налитый тёмным, запретным соком. И когда он лопнет, брызги попадут на каждого. Но прежде — знакомство с теми, кто вкусит этот плод первыми.
---
ДЕНИС КАПУСТИН, 29 лет, программист
Мальчик, который вырос, но так и не научился застёгивать рубашку правильно. Тёмные волосы вечно взъерошены — то ли после сна, то ли после чьих-то пальцев. Карие глаза щурятся, высматривая в женщинах ту самую тайну, которую он мечтает разгадывать медленно, слой за слоем, как раздевают — не торопясь, смакуя каждый оттенок кожи. Поджарое тело под мятой футболкой — не атлета, но хищника, который ещё не знает, что он хищник. Имел женщин. Считает, что познал их. Глупец. Он смотрит сквозь одних и видит насквозь других, даже не подозревая, что главная загадка этой больницы, возможно, находится ближе, чем ему кажется. Но он привык искать яркое, а не настоящее. И в этом его главная ошибка.
---
АШОТ ГУРГЕНОВИЧ, 48 лет, начальник снабжения
Человек, чей живот появляется в дверном проёме за секунду до него самого. Его тело — храм гедонизма, и в этом храме круглосуточная служба. Живот, круглый и тугой, как барабан, на котором хочется сыграть ритм ночи. Лысина блестит, как шёлковое бельё, случайно выглянувшее из-под одежды. Двигается с неожиданной для такой туши грацией — есть в этом что-то от восточного танца, от томного покачивания бёдер. Его пальцы-сардельки нежно касаются коньячного бокала, сигары, женского плеча — всего, что обещает удовольствие. Женат, но брак для него — как обручальное кольцо для банщика: снимается при входе. Знает толк в утехах. Говорят, в его кабинете есть диван. Говорят, он скрипит. Говорят, по делу. И по самым разным делам — от поставок градусников до поставок удовольствия. Женщина-анестезия: он обезболивает их одиночество. И они благодарны ему — каждая по-своему.
---
ГЛЕБ АРКАДЬЕВИЧ СТРОГОВ, 58 лет, главный врач
Мужчина, созданный из мрамора и воли. Метр девяносто подавляющей мужественности, упакованной в строгий костюм. Плечи — платяной шкаф, в котором хочется запереться и забыть о мире. Руки — сухие, горячие, с длинными пальцами хирурга, который знает, как касаться не только скальпеля. Серые глаза смотрят холодно, но именно этот холод заставляет некоторых женщин мечтать о том, чтобы их согрели этим взглядом. Женат, но жена — бледная акварель на периферии его жизни. Живёт больницей. И его страсть к порядку столь же сильна, как у других — страсть к беспорядку в постели. Возможно, сильнее. Боится только одного — проверки из министерства. И, возможно, ещё кое-чего. Но об этом молчат даже стены его кабинета, обитые дубовыми панелями. И его секретарь. Которая не молчит, а просто не говорит.
---
ТАМАРА, 36 лет, секретарь главного врача
Сухарь. Функция. Приложение к телефону главного врача. Серый костюм, которому место в музее скуки. Очки в тяжёлой оправе, за которыми не видно ни проблеска жизни. Волосы стянуты в узел, затянутый с такой силой, что кажется — вместе с волосами стянуты и все её желания. Голос сухой, как прошлогодний гербарий. Отвечает на звонки. Подшивает папки. Ставит печати. Существует в режиме «вкл/выкл». Никто не замечает, когда она приходит. Никто не замечает, когда уходит. И никто — никогда — не замечал, что под серым, мешковатым пиджаком у неё шёлковая блузка цвета слоновой кости. Потому что никто не давал себе труда посмотреть. Идеальный винтик. Идеальная тень. Идеальное ничто. Единственная странность — её руки. Никто не смотрит на её руки. А зря. Иногда, когда она думает, что за ней не наблюдают, её пальцы — длинные, с безупречным маникюром — двигаются по клавиатуре с отточенной, почти музыкальной точностью. Как будто она играет на невидимом инструменте. Как будто под серым сукном её души звучит симфония, которую никто никогда не услышит. И в эту секунду кажется: она печатает не приказы, а нечто иное. Но это лишь догадка. Лишь тень догадки. Женщина-плацебо: все уверены, что она бесполезна, что она — просто мел в красивой упаковке. Но тот, кто примет её всерьёз, обнаружит, что исцелён.
Но не спешите ставить крест. Самые тихие воды скрывают самые глубокие омуты. Самые незаметные женщины скрывают самые жаркие вулканы. И когда этот вулкан проснётся — а он проснётся, — мало не покажется никому. Впрочем, это можно сказать о многих в этой больнице. О буфетчице, что плачет по ночам в подушку. О патологоанатоме, что слушает тяжёлый металл и видит в смерти больше красоты, чем в жизни. О практикантке, что боится всего — но больше всего боится того, что ждёт её в конце коридора. Каждая из них — спящий вулкан. Вопрос лишь в том, какой проснется первым.
---
РАИСА ЗАХАРОВНА, 44 года, старшая медсестра
Её грудь — не соблазн, а орудие устрашения. Четвёртый размер, закованный в броню медицинского халата, как в латы. Эта грудь не вздымается от страсти — она колышется от гнева. Бёдра — тараны. Руки способны удержать рожающую женщину, падающий шкаф и двух санитаров одновременно. Голос проникает под кожу и резонирует в костях. Даже пациенты в коме, говорят, вздрагивают, когда она проходит мимо. Боится только Строгова. При нём её броня даёт микротрещину. В эти моменты она почти женщина. Почти. И это «почти» она носит в себе, как яд. Женщина-симптом: она указывает на болезнь, но не лечит её.
---
ЭДУАРД БОРИСОВИЧ, 41 год, начальник отдела практики
Мужчина, который одевается не для того, чтобы скрыть тело, а чтобы подарить его, как драгоценность в изысканной упаковке. Высокий, изящный, с балетной осанкой и пальцами пианиста — длинными, ухоженными, с идеальным маникюром. Его движения текучи, как расплавленный шоколад. Его улыбка обещает то, о чём не говорят вслух в присутствии дам, но думают постоянно. Холост. Живёт один. Его личная жизнь — герметично закрытая шкатулка, к которой никто не может подобрать ключ. Но его взгляд, устремлённый на Дениса, задерживается на долю секунды дольше, чем следует. И в этой доле секунды — целая симфония невысказанных возможностей. Возможностей, о которых Денис предпочёл бы не знать. Но узнает. О, обязательно узнает. Мужчина-диагноз: он видит патологию там, где другие видят норму. И иногда ему кажется, что его собственная патология — в том, что он не такой, как все.
---
ЗИНАИДА ЛЬВОВНА, 60 лет, старшая буфетчица
Когда-то её тело знало ласки. Теперь оно знает только рецепты. Но не дайте этой бабушкиной внешности обмануть вас. Маленькая, уютная, с грудью, которая когда-то манила, а теперь просто удобно лежит на животике, как две забытые булочки. Её голос — тёплое молоко с мёдом и капелькой коньяка, который она добавляет только избранным. Знает всё обо всех. Её буфет — исповедальня. К ней приходят не за пирожками. Приходят излить душу. И она принимает эти излияния, как принимала когда-то совсем иные. Молчит. Кроме как с кошкой. Кошка знает всё. Кошка — единственное существо в больнице, которое видело Зинаиду Львовну в шёлковом пеньюаре. Кошка не осуждает. Кошка вообще многое видела. И если бы кошки умели говорить — о, какие бы имена она назвала. И какие бы детали: белый платок с голубой незабудкой, оставленный на тумбочке в ординаторской; паузу перед тем, как погасить свет; дрожь в пальцах, поправляющих очки. Но кошки молчат. И Зинаида Львовна молчит. Женщина-рецепт: она знает лекарство от каждого недуга, но своё — забыла.
---
ЛЕРА, 35 лет, врач-эпидемиолог
Женщина-пожар. Женщина-тайфун. Женщина-инфекция. Она проникает в кровь быстрее, чем любой возбудитель, и вызывает лихорадку, от которой нет лекарства. Женщина, которая вошла бы в горящий дом, чтобы спасти не ребёнка, а мужчину, которого она ещё не успела соблазнить. Брюнетка с каре до плеч и глазами, в которых пляшут черти, сатиры и все демоны похоти разом. Грудь — упругая, наглая, всегда в белье от кутюр, которое она носит как боевой раскрас. Бёдра — две волны, накатывающие на берег мужского самообладания. Её смех — резкий, гортанный, как крик ночной птицы. Была замужем. Муж сбежал, прихрамывая и оглядываясь. Она — стихийное бедствие, замаскированное под врача. В постели — ураган пятой категории, после которого выжившие пишут мемуары. Но самое опасное в ней — она не умеет молчать. Совсем. Даже когда нужно. Особенно когда нужно.