Serena Kosta – Под фильтрами (страница 6)
Он убирает камеру в кофр. – На сегодня всё. Завтра в девять. Поедем на локацию.
– Куда?
– Увидишь. Оденься похуже. Prada оставь дома.
Он идет к двери, не прощаясь. Дверь хлопает. Я остаюсь одна. Смотрю на свой стакан с виски. Лед растаял.
Подхожу к зеркалу. Смотрю на свое отражение. Злая складка между бровей. Губы сжаты в линию. Глаза холодные, хищные. Пустой дом? Ну что ж, Калеб. Добро пожаловать на экскурсию. Только смотри, чтобы потолок не обвалился тебе на голову.
Я делаю глоток теплого виски. Вкусно. Беру телефон. Открываю заметки. Пишу: «Калеб Торн. Статус: Угроза/Ресурс. Стратегия: Наблюдение. Не спать с ним. Пока».
Переговорная в башне в Сенчури-Сити.
Стеклянный стол, кожаные кресла, вид на город, который стоит миллионы. Напротив меня сидят пятеро мужчин в костюмах Brioni. Инвесторы. Венчурный фонд. Средний возраст – 55.
Они смотрят на меня как на красивую куклу, которая решила поиграть в магазин. Ошибка.
– Мисс Вэйн, – начинает председатель, седой мужчина с винирами белее, чем моя совесть. – Ваши цифры впечатляют. Но рынок косметики перенасыщен. Почему вы думаете, что ваша линейка выстрелит? Чем ваш увлажняющий крем отличается от L'Oreal или Estee Lauder?
Я не моргаю. Я не начинаю рассказывать про уникальную формулу с экстрактом редкой орхидеи (которой там 0,01%). Это для покупателей. Этим парням нужна правда. Точнее, та правда, которая приносит прибыль. Я откидываюсь в кресле.
– Ничем, – говорю я спокойно. Они переглядываются. – Химически он ничем не отличается, – продолжаю я. – Себестоимость банки – 2 доллара. Упаковка – 1 доллар. Мы продаем её за 60. Маржинальность – 2000%. Я встаю и подхожу к доске. Беру маркер.
– Вы думаете, женщины покупают крем? – я пишу слово «КРЕМ» и жирно его зачеркиваю. – Нет. Женщины покупают надежду. Я поворачиваюсь к ним. – Они покупают надежду, что они не стареют. Надежду, что муж не уйдет к молодой секретарше. Надежду, что они могут быть такими же, как я. Я обвожу свое лицо руками.
– Я не продаю косметику, господа. Я продаю доступ в закрытый клуб. Купив этот крем, толстая домохозяйка из Айовы на секунду чувствует себя частью голливудской элиты. Она платит не за гиалуроновую кислоту. Она платит за дофамин.
Я опираюсь руками о стол, нависая над ними.
– У L'Oreal есть бюджеты на рекламу. У меня есть армия фанатиков, которые купят даже яд, если я скажу, что он разглаживает морщины. Мой LTV4 выше, чем у любого бренда в этой комнате.
Тишина. Я вижу, как в их глазах меняется выражение. Скепсис уходит. Появляется жадность.
– Сколько вам нужно? – спрашивает председатель.
– Десять миллионов за 15% акций, – улыбаюсь я. – И это скидка за скорость.
Они кивают. Они купят.
Потому что они тоже хотят быть частью этого обмана.
ГЛАВА 5
Мы едем уже час. Его машина – старый Ford Bronco, который, кажется, держится на честном слове и ржавчине.
Кондиционер не работает. Окна открыты. Горячий воздух пустыни бьет мне в лицо, путая волосы. Я ненавижу ветер. Ветер нельзя контролировать. Он превращает укладку за триста долларов в воронье гнездо за три минуты.
– Куда мы едем? – спрашиваю я в третий раз.
Калеб не отвечает. Он ведет машину расслабленно, одной рукой. Другая лежит на открытом окне, пальцы отбивают ритм по раскаленному металлу. На нем все та же черная футболка. От него пахнет табаком и старой кожей. Никакого дорогого парфюма. Запах дешевый, резкий, но… настоящий.
Я проверяю телефон. Связь падает до одной "палочки".
«Анализ рисков: Я в машине с малознакомым мужчиной, еду в глушь. Вероятность похищения – 15%. Вероятность изнасилования – 20%. Вероятность того, что это просто тупая арт-хаусная идея – 65%».
Я незаметно отправляю геолокацию Мие. Сообщение: «Если не выйду на связь через 3 часа, звони копам. И да, ты все еще должна мне денег».
– Мы почти приехали, – говорит Калеб, сворачивая с трассы на грунтовку.
Пыль поднимается столбом. Я морщусь. Пыль забивает поры. Это минус два дня идеальной кожи.
Мы останавливаемся перед зданием, которое выглядит как декорация к фильму ужасов категории Б. Вывеска «MOTEL» покосилась, буква «O» отвалилась и валяется в сухой траве. Окна заколочены фанерой, штукатурка облупилась, обнажая серый бетон.
– Ты издеваешься, – говорю я, не выходя из машины. – Я не буду здесь сниматься. Это антисанитария. Это…
– Это текстура, – перебивает он. Глушит мотор. Тишина наваливается мгновенно, тяжелая и звенящая. Только цикады трещат.
Калеб выходит, достает оборудование. Я сижу еще минуту, взвешивая варианты. Уехать я не могу – руль у него. Идти пешком по жаре – самоубийство. Остается играть по его правилам. Пока что.
Я выхожу. Мои белые кроссовки Balenciaga касаются грязного асфальта. Я мысленно списываю их в утиль. 900 долларов убытка. Запишу в расходы на продакшн.
– Встань там, – он указывает на пустой бассейн. Дна нет, только трещины и кучи мусора.
– Там могут быть шприцы. Или змеи.
– Там отличный свет, – он уже настраивает баланс белого. – Солнце жесткое, тени глубокие. Как раз под твою душу.
Я фыркаю, но спускаюсь по лесенке в бассейн. Внутри душно. Пахнет мочой и сухой землей. Я встаю в центре. Принимаю позу: нога чуть вперед, бедро в сторону, плечи расслаблены. Лицо – «загадочная грусть».
– Стоп, – голос Калеба звучит как выстрел.
Я замираю. – Что не так? Свет плохой?
Он опускает камеру. Смотрит на меня поверх объектива с тем же выражением скуки, что и вчера. – Ты опять это делаешь.
– Что «это»?
– Позируешь. Ты встала так, чтобы ноги казались длиннее. Ты втянула живот. Ты наклонила голову так, чтобы скрыть асимметрию челюсти, которую видишь только ты.
– Это называется профессионализм, Калеб. Я знаю свои ракурсы.
– Мне плевать на твои ракурсы. Мне нужна ты. Сядь.
– Куда? – я оглядываюсь. Везде грязь.
– На дно. Прямо на бетон.
Я смотрю на него. Он серьезен. Это проверка. Он хочет сломать меня. Показать, кто здесь главный. Если я откажусь – я "принцесса". Если соглашусь – я подчиняюсь. Нужно третье решение.
Я сажусь. Но не так, как он ждет. Я падаю на бетон резко, не жалея белые джинсы. Сажусь скрестив ноги, спина прямая, подбородок вверх. Смотрю ему прямо в линзу. Взгляд – вызов. «Хочешь грязи? Получай. Я все равно буду выглядеть дороже, чем вся твоя жизнь».
Щелчок затвора. Еще один. Он начинает двигаться вокруг меня. Быстро, хищно. Приседает, ловит углы.
– Расскажи мне про шрам, – говорит он вдруг.
Я вздрагиваю. – Какой шрам? У меня нет шрамов. Я сделала лазерную шлифовку три года назад.
– Не на теле, – он подходит ближе. Камера в полуметре от моего лица. – Тот, который заставляет тебя так напрягать шею, когда кто-то повышает голос.
Я чувствую, как холодок пробегает по спине, несмотря на жару. Он слишком наблюдательный. Это опасно. Отец. Его голос. Когда он начинал орать, я всегда вжимала голову в плечи, пытаясь стать меньше. Мышечная память. Её не выведешь лазером.
– Это не твое дело, – голос получается резким, металлическим.
– Отлично, – щелк. – Злость. Это уже что-то. Продолжай.
– Ты переходишь границы, – я пытаюсь встать, но он делает жест рукой: «сидеть». И я… я остаюсь сидеть.
– Тебе страшно здесь? – спрашивает он. – Пустое место. Никого нет. Никто не поставит лайк. Если ты здесь сдохнешь, охваты упадут до нуля.
– Заткнись.
– Ты боишься тишины, Сиенна. Потому что в тишине ты слышишь себя. А там пусто. Эхо гуляет.
Я хватаю горсть мелких камней и швыряю в него.
– Я сказала, заткнись! Я не пустая! Я создала себя с нуля! Я стою миллионы! А ты – никто! Ты просто обслуга с камерой!
Мое лицо горит. Дыхание сбилось. Я хочу ударить его. Разорвать этот чертов контракт. Калеб опускает камеру. Смотрит на экранчик. Потом на меня. И впервые улыбается. Улыбка кривая, странная, но… одобрительная.Он не отступает. Он делает шаг ко мне, хрустя гравием. Его тень накрывает меня целиком.