Serena Kosta – Под фильтрами (страница 8)

Преданность покупается легко. Нужно просто найти правильную цену.

Семья Томпсонов жила в «идеальном» пригороде Сан-Диего. Белый забор, стриженый газон, золотистый ретривер по кличке Бадди. Снаружи – реклама хлопьев для завтрака. Внутри – концлагерь с улыбками.

Мистер Томпсон был "слишком тактильным". Он любил сажать меня на колени и гладить по волосам, пока его рука спускалась слишком низко. Миссис Томпсон пила «Шардоне» с утра до вечера и делала вид, что ничего не замечает.

Но главной проблемой был их сын. Дерек. Четырнадцать лет. Прыщи, лишний вес и садистские наклонности, которые он тренировал на кошках.

В тот вторник Дерек загнал Мию в угол на заднем дворе. Ей было восемь. Она держала в руках котенка, которого нашла на улице.

– Отдай, – сказал Дерек, поигрывая перочинным ножом. – Я хочу посмотреть, что у него внутри.

Мия плакала. Я наблюдала из окна кухни.

Я могла бы выйти. Могла бы позвать миссис Томпсон, хотя это было бы бесполезно. Могла бы ударить Дерека, пусть он в два раза тяжелее меня. Я провела быстрый анализ. Прямая конфронтация приведет к моему поражению. Нужен асимметричный ответ.

Я знала про Дерека одну вещь, которую игнорировали даже его родители. У него была тяжелая форма аллергии на пчелиный яд. Однажды его ужалила оса, и его лицо раздуло так, что глаза превратились в щелки. Миссис Томпсон тогда носилась с ЭпиПеном , визжа от ужаса.

С тех пор ЭпиПен всегда лежал на полке в кухне. В желтом пенале. «На всякий случай».

Я отошла от окна. Вышла в сад через боковую дверь. Дерек уже вырывал котенка у Мии. Он смеялся. Ему нравился звук её плача. Я подошла к клумбе с розами. Там всегда гудели пчелы. Я не боялась боли. Боль – это просто сигнал. Я поймала одну пчелу в пустой спичечный коробок. Она яростно жужжала. Потом вторую. Я действовала спокойно. Мой пульс был 65 ударов в минуту.

Я подошла к Дереку со спины.

– Эй, – сказала я. Он обернулся, держа котенка за шкирку.

– Чего тебе, уродка?

– У тебя что-то на шее, – сказала я и, прежде чем он успел среагировать, вытряхнула коробок ему за шиворот. И прижала ладонью ткань футболки к его коже.

Я почувствовала жужжание под пальцами.

А потом Дерек взвыл. Он закрутился, сдирая с себя футболку. Котенок вырвался и убежал. Мия бросилась к дому.

– Сука! – орал Дерек, хлопая себя по шее.

– Они меня ужалили! Его лицо начало краснеть мгновенно. Губы распухали на глазах. Дыхание стало свистящим.

– Мама! – захрипел он, падая на колени. – Мама… шприц…

Я стояла и смотрела. Миссис Томпсон спала в гостиной под телевизор. Она не слышала. Дерек пополз к двери. Его горло сжималось. Анафилактический шок. Эффективно. Я обогнала его. Зашла в кухню. Достала желтый пенал с полки. Вернулась к двери. Дерек лежал на траве, хватая ртом воздух. Его лицо стало багрово-синим. Глаза выпучены. Он увидел меня. Увидел шприц в моей руке. Он протянул руку.

– Дай… – просипел он.

Я присела рядом с ним на корточки. На улице светило солнце. Где-то работала газонокосилка. Мир был таким ярким, таким живым. Я покрутила шприц в руках.

– Знаешь, Дерек, – сказала я тихо, глядя в его умирающие глаза. – Ты – ошибка. Ты занимаешь место. Ты тратишь воздух. Ты мучаешь тех, кто слабее.

Он хрипел, скребя пальцами по земле. Жизнь уходила из него, как вода в слив.

– Я могла бы тебя спасти, – продолжила я, рассматривая иглу. – Но зачем? Если ты выживешь, ты продолжишь быть собой. А если ты умрешь… Мистер Томпсон будет так раздавлен горем, что перестанет трогать меня. Миссис Томпсон напьется до смерти. А нас переведут в другую семью.

Я улыбнулась.

– Это простая математика, Дерек. Твоя смерть выгодна всем. Даже тебе. Ты больше не будешь жирным садистом. Ты будешь «бедным ангелом, который ушел слишком рано».

Он попытался схватить меня за ногу. Я легко отстранилась. Я сидела и смотрела, как он синеет. Я ждала, пока последний хрип не затихнет в его горле. Это длилось три минуты. За эти три минуты я не почувствовала ничего. Ни страха. Ни вины. Ни торжества. Только… чистоту. Как будто я вытерла грязное пятно со стола.

Когда он затих, я открыла шприц. И с силой воткнула его в свое бедро. Прямо через джинсы. Адреналин ударил в кровь горячей волной. Сердце заколотилось как бешеное. Зрачки расширились. Меня затрясло. Теперь я была готова. Я вбежала в дом, опрокидывая стулья.

– Миссис Томпсон! – закричала я, и в моем голосе был идеальный, неподдельный ужас, спасибо адреналину.

– Помогите! Дерек! Пчелы! Я пыталась добежать, но я не успела! Я упала на пол, рыдая и трясясь от химической реакции в крови.

Полиция назвала меня героиней. Они сказали, что я была в таком шоке, что вколола лекарство себе, пытаясь спасти брата.

«Трагическая ошибка на фоне стресса». Миссис Томпсон рыдала у меня на плече, благодаря за то, что я была с ним до конца. Я гладила её по голове и смотрела поверх её плеча на пустую кухню. Я поняла главное: Вина – это социальный конструкт для контроля масс.

У меня иммунитет.

Я – хирург, вырезающий опухоли.

А хирурги не плачут над биомассой.

ГЛАВА 5.1

Три недели спустя

Мы в монтажной.

Но не у меня дома. Мы в студии Калеба. Это подвал в Эхо-парке. Здесь пахнет сыростью, проявителем для пленки и дешевым кофе. Сюда не проникает солнечный свет. Это его пещера. Его храм. На стенах – сотни фотографий. Черно-белых. Размытых. Мертвая птица на асфальте. Старик, спящий в луже мочи. Крупный план женского глаза, в котором лопнули капилляры.

Он окружил себя уродством мира, называя это правдой.

Я сижу на единственном стуле, стараясь не касаться спинкой стены (пыль). Калеб стоит у стола с лайтбоксом. Он просматривает негативы нашей вчерашней съемки.

– Это дерьмо, – говорит он, швыряя пленку на стол.

– Бренд доволен, – пожимаю плечами я. – Они уже перевели деньги.

– Ты мертвая в кадре. Ты улыбаешься, но глаза как у рыбы на льду. Это не искусство, Сиенна. Это коммерция.

– Я и есть коммерция, Калеб. Я продукт. Он поворачивается ко мне. В его глазах – усталость и раздражение. Он ненавидит то, что мы делаем. Он ненавидит меня за то, что я заставляю его снимать фейк. Он готов уйти. Я чувствую это. Ему скучно. Ему противно. Мне нужно дать ему смысл.

– Покажи мне ту папку, – говорю я.

– Какую?

– Ту, что ты закрыл, когда я вошла. "Архив Б". Калеб напрягается. Он встает перед монитором, закрывая его собой.

– Это личное.

– Ты снимаешь мою жизнь 24/7. У нас нет личного. Покажи.

Он колеблется. Потом отходит.

– Смотри. Если тебе так интересно копаться в грязи.

Он кликает мышкой. На экране – видео. Не постановочное. Скрытая камера. Это закулисье благотворительного вечера "Спасите Детей", который прошел неделю назад.

В кадре – организатор вечера, мистер Грейвс. Священная корова Голливуда. Меценат. Филантроп. Он стоит в коридоре с официанткой. Девочке лет восемнадцать. Она плачет. У неё на блузке пятно. Грейвс не кричит. Он говорит тихо. Камера Калеба пишет звук идеально.

– …ты бесполезная, тупая дрянь. Ты знаешь, сколько стоит этот пиджак? Ты отработаешь его. Прямо сейчас. Встань на колени. Девочка трясется.

– Мистер Грейвс, пожалуйста…

– На колени, я сказал. Или завтра твоего отца депортируют. У меня есть связи в миграционной службе. Ты же не хочешь, чтобы папа уехал в Мексику в багажнике? Девочка медленно опускается на колени. Видео обрывается.

В комнате тишина. Слышно только, как гудит процессор. Я смотрю на Калеба. Он не смотрит на меня. Он смотрит на черный экран. Его кулаки сжаты так, что костяшки побелели.

– Ты снял это, – говорю я тихо.

– Я проверял настройки звука. Случайно.

– И что ты сделал?

– Что? – он резко поворачивается.

– Ты вмешался? Ты помог ей? Ты ударил его?