Серафима Светлова – Хозяин ветра (страница 3)

Виктор пытался противостоять, настаивая на важности полевой работы. Но в конце концов сломался. Он просто не явился на защиту своей диссертации: заявил, что его исследование не готово. А через месяц ушёл в архив регионального краеведческого музея. «Там спокойнее, – говорил он, избегая взглядов жены и сына. – Не нужно никому ничего доказывать». Карьера учёного ссохлась до размеров картотечного ящика, взгляд потух и стал безразличным. Лишь иногда, когда Туманов-старший выпивал, он снова становился разговорчивым. И вот однажды в таком состоянии он обмолвился о Чернолесье.

– Была у меня идея одной экспедиции, – отец понизил голос до шепота. – Идея, конечно, так себе. Слышал от одного старого геолога… – ох, и непростой это старик, я тебе скажу: потерялся он как-то в Саянах, а потом через три месяца непонятно как выбрался. Темная, в общем, история – так вот: говорил он про одну деревню, которой нет на картах. Чернолесье вроде.

Мужчина немного помолчал, словно смакуя это название.

– Люди там не то чтобы сектанты, но странные какие-то. Живут по своим законам. Нес он еще какую-то околесицу про «костяной ветер», – Виктор передернулся, словно замёрз. – Будто бы у них там ветер не ветер, а память земли. Мол, она там шевелится, костями скрипит и чует, кто к ней пришёл.

Отец оторвал взгляд от скатерти и посмотрел на Костю. Никакой насмешки, только жуткая, настоящая усталость.

– Чушь? Да. Бред сивой кобылы. Я тогда просто посмеялся. А потом меня это начало скрести изнутри. Полез я в архивы. Слухи – вот и все, что удалось найти. Это место… его, можно сказать, нет на картах. Реки делают крюк в пятнадцать верст, лишь бы не касаться тех берегов. Просеки, еще царских времен, упираются в стену тайги и глохнут. Словно лес сам себя латает.

Он наполнил рюмку, но не выпил: просто крутил её в руках.

– Набросал я маршрут по этим обрывкам. Получился не маршрут – петля какая-то. Змея, которая кусает себя за хвост. Начала нет. Конца нет. Выхода тоже нет.

– И ты не решился? – спросил сын.

– Отчего же? Собрал я рюкзак. Неделю он стоял у порога: меня терзали сомнения. Спустя неделю я решился: пришёл на вокзал, дождался поезда, в вагон сел. А в момент, когда поезд загудел, меня как током ударило! Я вдруг тебя представил. Вот сидишь ты, семилетний, на кухне, ногами болтаешь, ждёшь, когда папа вернётся и всё станет как раньше. И этот твой взгляд, детский, доверчивый, адресованный всему миру… Он оказался тяжелее моего рюкзака. Я выбежал из вагона. Видел бы ты взгляд проводницы! Она, наверное, решила, что я спятил, – засмеялся Виктор.

– Не жалеешь? – вопросительно посмотрел на отца Костя.

– Честно? Нисколько. Я тебе больше скажу: этот выбор – единственный, в котором я уверен на все сто.

Наступило молчание. Константин смотрел не на отца, а на карту. В голове его рождалась идея. Если батя не смог поехать в Чернолесье из-за него, то теперь он, Туманов-младший, просто обязан это сделать.

– Выкинь из головы, слышишь? – Голос Виктора охрип. – Даже не вздумай! Нечего тебе там делать. Тайга – это не развлечение.Отец прочитал эти мысли на его лице раньше, чем Костя осознал их. Он резко хлопнул ладонью по столу – негромко, но так, что задребезжала рюмка:

Костя увидел в глазах отца страх и послушно отступился от загадки Чернолесья. Вопрос казался закрытым.

Но, разбирая вещи отца после смерти, юноша вновь наткнулся на карту. Она лежала в старом томике Джека Лондона, в той самой главе, где герой погибает от холода. Теперь это был единственный мостик к той последней, непрожитой части отца, которая навсегда застряла там, среди молчащих деревьев.

Туманов, стряхнув с себя липкую дремоту, огляделся. На смену поезду несколько часов назад приковылял разбитый рейсовый автобус, колеса которого отмеряли расстояние не километрами, а калейдоскопом сменяющихся лиц на редких остановках. Лица эти были одинаково выцветшими, усталыми, словно вылепленными из глины, и вся эта монотонность тихо убаюкивала.

Едва Костя успел приспособиться к тряске и запаху пыли, как автобус заглох, издав предсмертный хрип. Теперь этнограф ехал в стареньком грузовике между мешков с лежалой мукой и канистр с едким, жирным запахом солярки. Молодой человек чувствовал, как это смрадное дыхание грузовика проникает в него, въедается в одежду, в кожу, становится частью его собственного тела. Ему казалось, что он сам начинает пахнуть как этот путь: чем-то горьким, чужим, потерянным.

Цивилизация отступала. Сначала исчез асфальт, потом – сотовая связь, о чём ему молча сообщил экран телефона. Лес, который сначала казался просто густым, теперь сжимался вокруг. Деревья стояли черные, мокрые; их стволы извивались доисторическими чудовищами и смыкались в непроницаемую стену. Солнце здесь было чужим. Его свет, раньше столь приветливый, теперь лишь просачивался сквозь плотную хвою тусклыми, болезненными пятнами. Воздух гудел, будто под землей что-то дышало, медленно набирая силу.

Наконец перед глазами встал призрак деревни: несколько покосившихся изб, запертые ставни, земля, утоптанная до каменной твердости. Грузовик остановился. Водитель, пожилой мужчина, повернулся к Косте. Его глаза, мутные, как старое стекло, смотрели сквозь него, будто он был не человеком, а лишь очередным грузом, который нужно куда-то доставить.

– Ну всё, парень, – голос его был сухим, как осенняя листва. – Дальше я не поеду.

Туманов не был к этому готов:

– Как не поедете? Мне еще…, – он сверился с картой, – еще километров десять до Чернолесья.

– Туда не поеду, – уперся шофер. – Дальше сам. Но на твоем месте, паря, я бы прямо сейчас развернулся. Что за охота ехать в гиблое место? Поехали со мной обратно, а?

Этнограф насупился и молча скинул рюкзак на землю, затем спрыгнул сам.

– Ну как хошь! Тогда бывай! – старик махнул рукой, и грузовик взревел. Скоро от него осталось лишь облако пыли.

Глава 3. Там, где скисло время

Грузовик скрылся за поворотом, оставив Костю наедине с наступающими сумерками и нарастающим чувством тревоги. Ночь надвигалась, и путешественник решил найти место для ночлега. Это стремление привело его к покосившейся избе, безнадежно черневшей на фоне вечернего неба. Ее силуэт, изломанный и уродливый, напоминал сгорбленную фигуру, застывшую в ожидании. Он постучал, и глухая тишина стала еще более напряженной: казалось, сама изба затаила дыхание.

Дверь открывалась медленно, мучительно. Секунды растягивались в вечность, наполненные лишь звуком – учащенным, хриплым дыханием, доносящимся из темноты. Наконец, в узкую щель выглянул мутный глаз. Пахнуло воском, сушёной мятой и старостью:

– Чего надоть?

– Мне бы переночевать. В Чернолесье иду: турист я, – последние слова Туманов произнес несколько неуверенно.

Мутный глаз в щели не моргнул. Он так и застыл, вперясь в Костю. Дыхание из-за двери на миг остановилось, затем послышался странный скрипящий звук: по ту сторону двери смеялись.

– Турист? – глаз снова появился в щели. – Туристы по Суздалю ходят, по Костроме. А в Чернолесье – нет. Это дорога в один конец. Так что иди-ка ты отсель, покуда цел.

И щель начала сужаться. Еще две секунды – и дверь захлопнулась бы, если бы Константин предусмотрительно не вставил ногу в проем.

– Нет-нет, не закрывайте! – в отчаянии воскликнул он. – Мой отец должен был туда поехать. Давно. Рюкзак собрал, на поезд сел… А потом передумал. Из-за меня не поехал. Понимаете? Я должен туда попасть.

Прошло ещё несколько томительных секунд. Потом дверь нехотя, со скрипом, отворилась. В проёме, прислонившись к косяку, стояла старуха. Её лицо в полумраке сеней казалось вырезанным из тёмного воска.

– Не доехал, говоришь? – усмехнулась она. – Откупился, значит.

– Как это…откупился? – не понял молодой человек.

– Так это! – передразнила бабка. – Тобой и откупился. Ты вот идёшь туда, куда он не поехал: думаешь, просто так? Думаешь, ты сам выбрал эту дорогу? Никто сам не выбирает дорогу в Чернолесье. Стало быть, тебя позвали. А коли так – проходи.

Старуха отступила на шаг, пуская путника в пасть избы. Потом еще раз окинула Костю взглядом.

– Рюкзак-то отцовский, – констатировала старуха, тыча костлявым пальцем в его бесформенный вещмешок, и заковыляла внутрь. Этнограф вздрогнул: рюкзак действительно был отцовским. Тем самым, с которым он уходил тогда, двадцать лет назад.

Войдя, Туманов почувствовал все тот же запах скисшего времени. Он огляделся и остановил глаза на иконе Божьей Матери строгого, почти устрашающего письма. Перед ней горела лампадка, освещая тёмный лик. Особенно выделялись глаза – огромные и пронзительные. Бабка проследила за его взглядом и усмехнулась.

– Ночуй, – сказала она, указав на широкую лавку. – Только не открывай на ночь окно. И не выходи. Как стемнеет – не выходить. Слышишь?

– А что там? – не удержался Костя.

Старуха резко дёрнула головой:

– Ничего. Ничего там нет, – затараторила она, связывая слова в один сплошной поток. – Просто ночь, темнота, медведи, может, шалят… Спи спокойно. Пока лампадка горит – спи спокойно.

Она ушла за занавеску, оставив его одного, но Костя слышал её шёпот: старуха читала не то молитву, не то заклинание. Он сел на лавку и достал компас. Стрелка вела себя странно: она указывала на север, но при этом мелко-мелко дрожала, как в лихорадке, и её кончик периодически дёргался в сторону иконы, будто ища в ней опоры.