Серафима Светлова – Хозяин ветра (страница 2)

В тот самый момент, когда Свиридов произносил свою убийственную фразу о «собирателях», Белоусов, не меняя выражения лица, медленно повернул голову и равнодушно уставился в окно. Этот взгляд Константин воспринял как финальный, самый изощрённый аккорд насмешки. И он ранил глубже и болезненнее, чем если бы бывший однокурсник скривился в открытом презрении. Презрение – это всё-таки признание, пусть и негативное. Во взгляде Максима никакого признания не было, словно его, Константина Туманова, в этом зале просто не существовало. Это была казнь небытием.

– …Да, Чернолесье – и точка! – лихорадочно бормотал Константин, с такой силой обводя точку на карте, что карандаш едва не прорвал бумагу. – Я привезу из этой сибирской глухомани такое, отчего усмешка на лице Свиридова навеки пропадет! А Белоусов пусть своими эвенкийскими бубнами подавится. Я откопаю то, чего нет ни в одном учебнике, ни в одном архиве – такой пласт архаики, что моя работа станет открытием! Я напишу не просто диссертацию -целую монографию!

Дверь скрипнула глухо, как кость. Этот звук разорвал сладкую паутину мести, которую воображение Кости уже начало плести. На пороге комнаты стояла Катя. В руках она держала две кружки, от которых тянуло удушливым, больничным запахом ромашки. Пахло тишиной, снами и чем-то безнадёжным.

– Ты опять в своей Сибири? – спросила девушка.

– Это не просто Сибирь, – отрезал он, и в его голосе зазвенело знакомое Кате раздражение учёного, которого отвлекли от его изысканий. Это Чернолесье! Понимаешь, Белоусов в Норильск катался. Работал с гидами и переводчиками. А я… – Костя на секунду замолчал, и в этой паузе слышалось что-то большее, чем злость. Была там и гордость, и страх, и жадность. – А я поеду туда, куда еще ни одна нога исследователя не ступала.Константин даже не поднял головы. Пальцы с силой вдавливали карандаш в бумагу, вычерчивая последнюю линию маршрута.

Он наконец поднял голову и посмотрел на девушку.– Костя…

– Я беременна.

Слово отдалось ударом под дых. Туманов услышал глухой хлопок где-то внутри: это захлопнулась дверь в тот мир, где он только что был. Этот мир, полный призраков Свиридова, Белоусова и научной славы, рухнул беззвучно и мгновенно, как стеклянная стена. А в образовавшуюся брешь хлынула ледяная, мутная волна быта. Перед внутренним взором Кости пронеслись цифры: размер его аспирантской стипендии, стоимость аренды квартиры (придется разъехаться с матерью), памперсов… Цифры выстроились в колонку, и ее итог был страшнее любой рецензии Свиридова: это был приговор его свободе.

– Да. Срок три недели.– Ты… уверена?

– А Чернолесье? – спросила она тихо.Константин молчал. Наконец тиканье часов стало невыносимым. – Ладно, – прочистил он горло. – Надо подать заявление, пока не стало заметным…Ну, ты понимаешь… Распишемся по-быстрому, и дело с концом.

– После чего? После родов? Ты бросишь нас и махнёшь в тайгу? А Максим Белоусов будет менять за тебя пелёнки, пока ты диссертацию пишешь?Он замер. Чернолесье. Его щит и меч. Его ответ Свиридову. Отказаться совсем от такой перспективы Костя не мог. – Поездку пока можно перенести. А потом – ну, после..

Имя Белоусова прозвучало, как пощёчина. Константин увидел со всей ясностью, как этот карьерист-выскочка, услышав новость, высокомерно поднимет бровь и скажет что-нибудь вроде: «Завяз, значит». И за этим последует легкая, понимающая усмешка. Он, Константин Туманов, станет анекдотом, живой иллюстрацией к тезису Свиридова о «не того поля ягоде».

– Замолчи! – вырвалось у него, и собственный голос, хриплый и злой, испугал его. Но остановиться было уже невозможно. – Ты же знаешь, что для меня это не просто поездка! Это мой единственный шанс вырваться из этой ямы, чтобы перестать быть мальчиком на побегушках у Свиридова, вечным аспирантом!

– А я что, разве много прошу?! – в голосе Кати послышались слезы. – Я прошу одного – быть рядом! Сейчас, когда это важно! Косточка, миленький, послушай: все будет хорошо. Мы поженимся, ты найдешь работу здесь – например, в той школе, куда тебя звали…

– В школе? – фыркнул «Косточка» с горьким презрением. – Чтобы Свиридов надо мной, как над школьником же, смеялся? Чтобы Белоусов в профессора выбился, пока я таблицу умножения объясняю? Ты вообще себя слышишь?

– Мама, я думаю, пока поездку надо отложить. На время. Тут такая ситуация… не до шансов сейчас, – начал Константин, но мать одним движением руки остановила его.В этот момент в комнату вошла Валентина Сергеевна, мать Константина. – Опять представление? Немедленно прекращайте! Константин едет – и точка! Это уникальный шанс, и другого такого не будет.

– Как раз до! – Она опустилась на стул и холодно оглядела обоих. – Наивно полагаешь, что твой заведующий Свиридов или этот карьерист Белоусов станут ждать, пока ты наиграешься в семью и вылезешь из пеленок? Нет, дорогой! Они строят свою карьеру – камень за камнем. А что будешь строить ты? Стены из долгов и фундамент упущенных возможностей? Твои коллеги, Константин, сожрут тебя без соли, как твоего отца, и не поперхнутся, если ты дашь им хотя бы малейший повод. Поверь мне, они уже сейчас за твоей спиной перешептываются, что ты не оправдываешь надежд. Ты хочешь стать живым доказательством их правоты?

– В этой ситуации есть только одно разумное решение: аборт, – холодно продолжала она, глядя на девушку. – Сейчас медицина на высоте: ни боли, ни осложнений. Костя спокойно едет и доказывает всем, на что способен. А вы, Катя, остаетесь и спокойно готовитесь к свадьбе, раз уж она вам так необходима.Слова били точно в цель, подтверждая его самые страшные опасения. Мать умела убеждать.

Катя встала, дрожа.

– Вы предлагаете погубить жизнь вашего внука? – спросила она, глядя в глаза Валентине Сергеевне.

–Я предлагаю не губить жизнь моего сына, – отрезала мать Кости.– Внук, которого ещё нет, – это гипотетическая возможность. А карьера Константина, его будущее, его шанс стать кем-то – это реальность, которую ты своими руками пытаешься разрушить. А реальность всегда имеет приоритет над фантазией.

Катя повернулась и вышла из комнаты. Костя сидел, зажатый между ядовитой, но чёткой логикой матери и безмолвной катастрофой в глазах любимой. Воздух на кухне стал густым и тяжёлым: казалось, его можно резать ножом.

– Она остынет, – холодно констатировала Валентина Сергеевна. – А ты собирай вещи: я уже забронировала билет, пока вы препирались, так что через три часа тебе надо быть на вокзале. И перестань раздумывать. Раздумье – роскошь для тех, у кого уже всё есть. У тебя же пока нет ничего, кроме этого шанса.

Константин поднялся. Ноги были ватными. Он двинулся в комнату, чувствуя на себе пристальный, контролирующий взгляд матери в спину.

– Мне нужно съездить. Я должен. Я вернусь быстро – ты даже не заметишь. И …Девушка лежала на кровати, отвернувшись к стене и обхватив живот обеими руками. – Кать!– позвал Туманов. Она не ответила.

Костя не знал, что сказать. Слова «все наладится» повисли бы в воздухе гнусной ложью. Он посмотрел на её напряженную спину, и вдруг перед его взором возникло видение: идет заседание Ученого совета. На сцене стоит он, Константин Туманов, в новом, строгом пиджаке. В его руках – книга с глянцевой обложкой: «Архаические культы Чернолесья». Рядом, почтительно склонив голову, замер Свиридов, а со второго ряда завистливым взглядом на него смотрит Белоусов. И этот мираж был так ярок, так реален, что на секунду стёр и Катину спину, и гнетущую тишину. Это был луч его славы, прожектором выхвативший его из трясины настоящего.

Константин решительно достал рюкзак. Вещи, паспорт, диктофон, блокноты – каждый предмет, который он укладывал, был гвоздём в крышку того будущего, которое они могли бы построить вместе.

На пороге Костя обернулся:

– Там, скорее всего, нет связи. Я… позвоню, как только будет возможность.

Катя не шевельнулась, и он вышел. Мать, провожая, кивнула ему: это был одобрительный кивок генерала, отправляющего солдата в решающую битву.

В такси аспирант Туманов вновь и вновь убеждал себя, что поступает правильно. Он представлял, как вернется с сенсационными материалами, как изменится отношение к нему на кафедре. А образ Кати, бледный и неподвижный, он задвинул в самый дальний угол сознания: «Потом все объясню. Она поймёт. Обязана понять». Это была всего лишь трусливая ложь, но он ухватился за неё, как утопающий – за соломинку.

Глава 2. Дорога в Чернолесье

Дорога стирала город слой за слоем: сначала высотки, потом линию спальных районов; наконец исчезли из виду и последние дачные посёлки. За окном поплыла бесконечная равнина, плоская, с редкими островками леса. Костя смотрел на мелькающие столбы, но видел не их.

Перед его внутренним взором вставал отец – не ссутулившийся под бременем разочарования человек, каким он был в последние месяцы перед смертью, а тот самый увлечённый исследователь, что часами мог говорить о петроглифах, найденных в окрестностях Катуни. Когда-то Виктора Туманова считали перспективным этнографом. Но, как и у Кости, у него тоже был свой «Свиридов» – старый профессор Гордеев, который был убежден, что в мире существуют два мнения: его и ошибочное. Впрочем, в отличие от Свиридова, Гордеев был противником экспедиций: он считал их «романтическим бредом» и душил в аспирантах всякую инициативу кафедральной рутиной.