Серафима Орлова – Голова-жестянка (страница 36)

К нам идёт джинн. Он не появился из бутылки, а вышел из зарослей. Но это точно джинн, вон какая борода чёрная. По летней погоде он в одной гавайской рубашке, а джинсы сменил на светлые брюки. Ещё и сандалии напялил. Непонятно, как он сюда пробрался в таком виде. Мы с Приходькой все кроссовки ободрали, полчаса пыхтели, когда перебирались через две сетки на мостике. Мостик ведёт от набережной на террасу санатория, но там загорожено специально, чтобы никто не лазил, и можно здорово шмякнуться, если недостаточно крепко держаться.

Приходька подрывается бежать. Джинн останавливает его взмахом руки. Приходька замирает. Даже удивительно, как он мгновенно послушался, будто его заморозили.

– Раз уж пришла, загадывай желание, – говорит джинн.

Я снова зажмурилась…

Правильно говорят, что выпускной для родителей, а не для детей. Это родители друг перед другом хвалятся своими детьми, кто кого вырастил – всех умнее, всех сильнее, всех пятёрочнее, во славу котикам. На худой конец, меряются богатством, у чьей дочки платье самое шикарное. Платья ведь тоже родители покупают. Поэтому выпускной ещё немного смахивает на парад невест, хорошо, что я в брюках.

И музыка на выпускном для родителей. По крайней мере, на официальной части. Старая музыка, скучная музыка. Французская. Джо Дассен. Я помню, маленькая была, мама моя слушала её на кассетах.

Ну, бодренькая такая музыка, ладно. Ритм есть.

Мама припёрла платье всё-таки. Упрямая.

– Мам, ну я не люблю эти платья!

– Иди, иди, быстренько переоденься, вальс-то танцевать в чём будешь!

– Да мне негде переодеться…

– В классе вашем переоденься, там сейчас пусто!

– Но потом сразу…

– Да, потом сразу влезешь в свои брюки! Зато знаешь какие фотографии будут! – мама показывает большой палец. Папа недавно купил зеркалку, это она для него старается, я так думаю, а не для моей красоты.

Я забредаю в пустой класс. Кругом раскиданы пакеты с кроссовками и обыкновенная, непраздничная одежда. Очень многие не заранее переоделись в платья, а принесли с собой. Сегодня холодно, несмотря на то что лето; впору свитер напяливать, а не платье.

Сажусь на холодный жёсткий стул, стягиваю штаны. Нормальные белые штаны, что маме не нравится? Они праздничные – в таких не погуляешь долго, в два счёта можно замарать, сесть на что-нибудь, на парапет на набережной, к примеру, и готово.

Вот смешно будет, если сейчас в класс заглянет Приходька. Я улыбаюсь своим мыслям. И что смешного? Может, и не смешно. Может, просто увидит, что у меня ноги красивые. И на них туфельки с низким тонким каблуком. Очень взрослые ноги.

Я надеваю платье через голову, стараясь не разлохматить причёску. Ноги и в платье хорошо видно. У платья асимметричный подол, спереди коротко, сзади длина увеличивается. Платье летящее, полыхающе-красное, с маками. Мама всё-таки молодец. Может, я даже подольше останусь в этом платье. Может, даже в ресторан в нём поеду. Если не продрогну сейчас на улице.

Я выхожу. Ветер раздувает подол, но вроде не так уж холодно. Во дворе школы толпится народ. Машины родителей забаррикадировали всю улицу. Машины стоят и со стороны реки, пляж едва проглядывает позади. Огни фонарей на мосту всё ярче разгораются над водой, огни фонарей на набережной отражаются в ярких капотах автомобилей. Вечер. Цветы. Смех. Далеко, чуть слышно и потому почти не надоедливо звучит Джо Дассен.

Я начинаю танцевать, не потому что пора, а потому что мне так захотелось. Ко мне присоединяются Лена, Маня, Влада, многие девчонки из нашего и параллельных классов. Сейчас все глупые обидки забыты, мы свободные и искренние. Это танец для девочек. Мы танцуем специально, чтобы нами любовались. На старом асфальте, исчерченном классиками, глядя на забор соседней стройки, где кто-то вывел: «Не забуду Львовну родную!» Львовна – это Тамара Львовна, наша завуч.

Маки горят на подоле. Горят и мои пятки, потому что я слишком резко топаю каблуками.

Кто-то бежит ко мне. Я вижу, что это Приходька. У него галстук съехал набок, от волнения, наверное. Мне кажется, что он сейчас подхватит меня на руки. Я тоже начинаю бежать к нему и ржать, потому что как в фильмах. Но Приходька вцепляется в мои прижатые к груди руки, взволнованно дышит в лицо – дыхание у него кислое:

– Женя… Пойдём… Там мама твоя… Они говорят…

Я встревоженно ищу глазами родителей в толпе. Папина зеркалка так часто сверкала вспышкой, пока я танцевала, но где они сейчас? Я вижу теперь, мама и папа стоят за забором, на парковке. Возле нашей новой машины. Да, папа отдал «логан» Максу доламывать, а мы наконец взяли джип, чтобы ездить отдыхать по-дикому и в походы всякие по лесам. Я вижу, мама суматошно запихивает в багажник пакеты. Кажется, это мои кроссовки и штаны, очень похоже. Я бегу к ним, но, чтобы добраться до мамы быстро, мне нужно перелезть через забор, а в платье на забор я не полезу, конечно. Поэтому я устремляюсь налево, где калитка, и добираюсь до парковки. Папа уже за рулём, мотор заведён.

– Женя! – кричит мама, завидев меня. – Можно быстрее? Ваня, забирайся, с нами поедешь!

– Что случилось? – задыхаясь, лепечу я.

– Максим…

Платье оказывается прижато дверцей джипа. Я выдёргиваю подол, снова захлопываю дверцу. Приходька садится рядом с папой. Джип сдаёт назад, съезжает с бордюра, на котором мы незаконно запарковались – поздно приехали, на правильном месте оказалось всё забито. Мы с мамой подскакиваем чуть не до самой крыши. Мама выронила одну кроссовку из пакета.

– Максим разбился, – говорит мама, ища кроссовку под моими ногами. Её слова слышно глухо, как из-под земли, потому что она почти уткнулась головой в переднее сиденье.

– В смысле разбился? Совсем разбился?

– Не знаем ещё. Сейчас поедем. В больницу его отвезли, в пятую БСМП. – Папа выезжает на набережную и сигналит, сгоняя с дороги прогуливающиеся парочки. Он так волнуется, что может, неровен час, и сам кого-нибудь задавить.

– Пятая БСМП на левом берегу, могут быть пробки, – говорю я.

– Сам знаю. Ничего, вмиг доедем, – невыразительным голосом отвечает папа.

Мама, кажется, молится или просто шевелит губами.

Я смотрю на свои колени. Ровные, гладкие, загорелые. Без каких-то следов и шрамов.

Джинн оказывается в машине. Он сидит между мной и мамой, порядком нас потеснив. Но, кажется, только я его вижу.

– Максим умер, да? – спрашиваю я джинна одними губами.

Дурацкие сны, до сих пор не забыла.

– Спишь? Не спи, – Тиль, дотянувшись, хлопает меня по коленке. Я возмущённо убираю ногу.

– Я не сплю. Я думаю.

– О правильной схеме, я надеюсь?

Какой же он зануда. Я опускаю глаза на стол. Передо мной лежит белая ячеистая пластиковая доска. Ближе к краям вдоль всей доски нарисованы две тонкие черты – красная и синяя, плюс и минус. Это бредборд, он помогает всё соединять без паяльника. Вокруг рассыпаны светодиоды, красные и жёлтые, и провода «папа – папа». «Папа – папа» – это значит, что с обеих сторон у проводов острые штырьки, а если бы было «мама», то были бы отверстия. Я смеялась в своё время, когда узнала эту классификацию. На углу стола – ноутбук с подключённой платой. Мы с Тилем собираем гирлянду, которая будет запрограммирована мигать с определённой частотой. Это одно из самых простых заданий, но у меня медленно получается усваивать материал, поэтому мы разжёвываем каждый урок, продираемся долго и трудно, как червяки через каменистую землю.

Тиль стал ходить ко мне в гости. Сразу, как только я написала Карину «спаси». Тиль приходит вместо Карина. У того, к сожалению, нет времени приезжать самостоятельно, он сейчас готовится к Робофесту. Но если я в будущем смогу выходить из дома, Карин совершенно не против индивидуальных занятий. Там, в мегамолле. И в школе ему пригодится ассистент, даже такой, как я, пригодится. Вот так Карин сказал.

Про Приходьку Карин не говорит, и я тоже не спрашиваю.

Я пока на домашнем обучении, родителей не переубедить. По вторникам и четвергам ко мне ходят репетиторы. Русский, математика, английский. А вместо физики у меня Тиль. Физику восьмого класса мы теперь всю изучаем на практике. У меня было больше лабораторных работ, чем у любого моего одноклассника.

– Ну, ты подумай ещё, – нетерпеливо говорит Тиль, – а я руки помою.

Никакие он руки мыть не пойдёт. Он проверит, на кухне мама или в гостиной. И если кухня осталась без присмотра, тогда Тиль утянет что-нибудь из холодильника. Мама обычно кормит нас обоих ужином, когда он приходит, но Тиль невероятно прожорливый. Ему всегда мало. Не знаю, куда в него лезет столько. Он очень тощий, весь состоит из углов и костей, даже я на его фоне выгляжу откормленной. Наверное, всё дело в том, что у Тиля зубы выросли не по размеру, слишком крупные, вот и нужно им больше работы, чем обычным. А иначе они будут без конца отрастать и превратятся в клыки моржа…

– Готова? – спрашивает Тиль. Он успел ограбить холодильник, в руках у него гроздь бананов. Тиль за здоровое питание, боится растолстеть, наверное.

– Нет!

– Тогда ещё что-нибудь на кухне зацеплю.

– Ты скоро боками будешь дверные косяки цеплять!

– Ха-ха, – Тиль хлопает себя по тощим бокам и удаляется на кухню.

Я спешно перетыкиваю в бредборде несколько проводов. Чтобы гирлянда работала, надо и аккумулятор запитать. Так, почему не светится? Я не понимаю, в чём неполадка, и беру на колени ноутбук, чтобы проверить схему. Тиль возвращается в комнату с нарезкой колбасы и принюхивается: