Серафима Орлова – Голова-жестянка (страница 38)

– Может, его тоже на футболках печатать? Он хороший.

– Оле не нравится.

– Оле никогда ничего не нравится…

Мы с Тилем стоим справа от санатория, там, где система прудов. Высохшие пруды скрыты под глубоким снегом, но между ними протоптана тропка к набережной. Там часто катаются лыжники. И там сейчас Карин и вся его команда запускают дрон.

Да, и Приходька тоже с ними. Он спокойно существовал рядом со мной, спокойно выпил в честь новоселья чаю с пирогами, побродил по новому дому, поахал, поохал, повосхищался, оценил то, что Карин и Оля сохранили старый спасательный круг прибитым к стене. А сейчас Приходька запускает вместе со всеми дрон.

Я с ним ни о чём не говорю, ничего у него не спрашиваю, и меня даже почти не тошнит, когда я подхожу к нему на расстояние четырёх шагов. Ближе не пробовала.

– Ну, может, мы тоже позапускаем дрон? – почти просит Тиль. Ему действительно хочется принять участие в испытаниях. Но он не идёт к остальным, стоит тут со мной из солидарности. Я обещала показать ему места, где мы бродили летом с Приходькой. И вот мы бродим, а тут почти ничего не видно под снегом, нечего показывать. Но погоди, Тиль, летом мы придём сюда снова, и ты увидишь и бесконечное море полыни, похожей на косматую собачью шерсть, и сухие пруды, и маленькие арки мостов между ними, и рыжее солнце, которое над этими местами особенно раскалённое. А ещё мы опять порежем алмазом стекло и проникнем в заброшенный санаторий, будем ходить по комнатам, сидеть в дырявых креслах, смеяться над кривыми плакатами в медпункте и снимем какое-нибудь видео про постапокалипсис. А если опять послышатся крики патруля и лай собак, мы не будем бежать через террасу и мостик, нет-нет, только через дырку в заборе. Дырку сделаем заранее.

– Как думаешь, зачем запихивать в бутылку шестерёнки? – спрашиваю я.

– В бутылку? Шестерёнки? – повторяет Тиль, как всегда, когда ему нужно подумать.

– Да. Мы летом с Приходькой нашли запечатанную бутылку, а внутри шестерёнки и пружинки.

– Перкуссия, – говорит Тиль.

– Чё?

– Ну, такая, чтобы шум создавать. Типа маракас. Перкуссия. Трясёшь бутылкой, она звенит. Наверное, тут был концерт, и кто-то из ударников использовал такую бутылку.

Тиль всегда подаёт оригинальные идеи. Действительно, на террасе санатория несколько лет назад проводились концерты, даже когда сам санаторий уже был закрыт. Этнические музыканты любили это место. И мне они нравились, такие яркие, с дредами и хайратниками, в шароварах, все в татуировках. Часто они не расставались с барабанами-джембе. Бутылки-перкуссии я у них не видела, но почему бы и нет? Они люди с фантазией.

– Давай создадим группу и будем играть рок, – предлагаю я Тилю. Он тоже человек с фантазией, должен согласиться. А музыке можно выучиться.

– Давай, – легко соглашается Тиль, но он вообще легко со мной соглашается. – А как назовём?

– «Мэйт Хейт», – внезапно вскочило мне в голову. – Это фильм такой есть.

– Тогда «Мэйт Хейт энд Роботс».

– Зачем?

– А у нас роботы будут на концертах выступать. Дроны всякие летать. Или мы смастерим музыкантов, а играть они будут без нас. Группа роботов, а? – Тиль втягивает ноздрями воздух, сырой и почти уже весенний, и смотрит на склон, ведущий к реке. Дрон мелькает, как большая красная стрекоза.

– Ну ладно уж, пойдём тоже позапускаем, – уступаю я.

Тиль весело оглядывается на меня и начинает прыгать по глубокому снегу, спускаясь вниз. Нет, я не пройду там же, где он с его ногами длиннющими. Даже в те же следы наступать не имеет смысла, сразу наберу снега в ботинки. А ему хоть бы что. Он уже далеко внизу, просит у Карина пульт.

Дрон проносится мимо меня опасно близко. Я нелепо заваливаюсь на бок, кричу:

– Аккуратнее!

Слышен смех Тиля. Шутки у него идиотские.

Когда я подхожу, Тиль продолжает развлекаться. Дрон делает широкий круг. Специально держится подальше от деревьев и поближе к пятачку, где стоит вся толпа. Лавирует над ними. Лица, раскрасневшиеся от холода, устремлены вверх, следят за почётным кругом. Тиль почти справился и уже готовится посадить дрон в центре поляны. Ребята аплодируют, но в последний момент дрон виляет в сторону и врезается в Приходьку.

Дурацкие сны, да. Тёмные, мутные, как застоявшаяся вода. Никакой дрон в Приходьку не врезался, это мне привиделось. А всё остальное было… Или не было? Кажется, было. Я просыпаюсь в машине Карина, меня опять укачало. Голова будто стиснута тяжёлой железной скобкой. Подковой.

– Давайте лучше я выйду и пойду пешком, – предлагаю. – Здесь уже недалеко до сквота.

– Сиди, – говорит Карин. – Тебе нельзя перенапрягать нижние конечности.

– Может нехорошее выйти, – предупреждаю я.

– Слушай, посмотри у меня в сумке, там был бумажный пакет. Найди его и успокойся, – Карин, не отрываясь от дороги, машет куда-то вправо и назад, себе за спину. Я нахожу под правым сиденьем, как раз под не влезающими никуда ногами Тиля, сумку и начинаю в ней рыться. Это меня немного отвлекает от качки, дышать легче. Пакет я пока не нашла, но выуживаю из сумки фотографию, цветную. Нет, это открытка. На открытке женщина со сросшимися бровями, в цветочном венке.

– Это твоя мама?

Ученики называют Карина на «ты», но я ещё не привыкла. Поэтому говорю непривычно тихо, Карин даже не слышит моего подкола.

– Балда! Это Фрида Кало, – говорит Тиль, наклоняясь ко мне.

– На выставке были с Олей и купили. Повешу у себя в подсобке, всё забываю вынуть из сумки, – комментирует Карин.

– А чем она знаменита? Она писала программу для шаттла «Дискавери»?

– Она художница.

– Пффф… Художница вон есть у ва… у тебя, это Оля. – Её сейчас нет в машине, она осталась допаковывать вещи и ждать, когда мы вернёмся с последним рейдом, так что я могу осторожно острить на эту тему.

– Фрида – великая художница, которая в детстве попала в аварию и с тех пор всё время ходила с палочкой, – шепчет мне Тиль. Карин смотрит на дорогу, там его опять кто-то подрезал, всё внимание и гнев туда.

Тут до меня начинает доходить. Карин собирается повесить у себя в подсобке портрет Фриды Кало? Туда, рядом с портретами Маргарет Гамильтон, Янки Дягилевой, Дженис Джоплин? И Оли?

– Типа, она на меня чем-то похожа? – показываю я на фото женщины со сросшимися бровями.

– Если ты сможешь… – нехотя начинает говорить Карин.

Я перебиваю в восторге:

– Ну ты даёшь, Стас, ну как можно так ко мне подлизываться.

Карин резко сворачивает к обочине. Мы встаём как вкопанные, выхлопная труба дымит.

– Знаешь что? – говорит Карин. – Иди-ка отсюда. Иди-иди. Возвращайся, когда поумнеешь.

– Ура, меня выпустили на свежий воздух! Пакет я не нашла у тебя в сумке, кстати. Досвидосики, – я выскакиваю из машины, не застегнув пуховик, и долго стою, вдыхая «свежий воздух»: бензин пополам с гарью завода, который тут недалеко.

Ещё какое-то время проходит, прежде чем я начинаю брести по серому снегу, и ещё какое-то время плюс вечность, прежде чем «лада самара» возвращается, сдавая назад по обочине, чтобы всё-таки забрать меня и мою вредность в светлое будущее, где роботы, «тесла» и мы летаем в космос каждые выходные.

Эпилог

День тишины

Волонтёр.

Волонтёр, взгляд остёр.

Волонтёр, взгляд остёр, сам разумен и хитёр.

Тупые кричалки так и лезут мне в голову. Вчера перед началом Робофеста мы, волонтёры, их разучивали. Я не повторял вслед за всеми, только беззвучно открывал рот. Но проклятые кричалки сами собой запомнились, въелись мне в память.

Ненавижу поэзию, в мозгах застревает, занимает место зря.

Решил отвлечься. Хоть и трудно, но и это можно стереть большим воображаемым ластиком. Как ругань с участниками, как пересчёты количества очков, жульничество и… так, не буду закапываться. Стёрто, стёрто.

Сто восемьдесят. Двести двадцать два.

Выдавая номерки в гардеробе, я беззвучно шевелю губами. Двести двадцать второй номерок. А предыдущий был сто восьмидесятый. Насколько длинную последовательность чисел я могу запомнить? Кстати, если перемножить числа на всех номерках в раздевалке, получится факториал количества крючков… Факториал количества крючков… ФКЧ. Надо Димке рассказать, когда вернётся, он заценит.

Если использовать формулу Стирлинга, то можно подсчитать ФКЧ быстрее, но нет бумажки для подсчётов.

У вас шапка из рукава выпала, сказал я девушке, сдающей куртку в гардероб. Краешком сознания отмечал происходящее, а сам всё считал и считал.

Если народ немного схлынет, я смогу дойти до камеры хранения и взять там рюкзак, в рюкзаке тетрадки, выдернуть лист.

Кладите номерок на стойку, а не суйте мне в руки, не люблю чужие руки трогать.

Гардеробщик. Вершина моей волонтёрской карьеры. До этого было полдня пахоты на игровом поле сквоша, споры, ругань с участниками, пересчёты количества очков, войны с родителями участников. Потом хождение с судьями по сектору малышковой группы, оценка проектов, все орут, я за всеми записываю баллы, замечания, игнорирую галдёж, споры с родителями участников, сопли, слёзы. Потом обед. И теперь вот гардероб. Очень интеллектуальное занятие.

Отдал куртку, принял куртку. Решил проблему утерянного номерка: ждите, говорю, когда все заберут свои куртки и останется ваша, тогда её и отдам. Потерпевший, мелкий клещ, обиделся и сбежал. Наверное, приведёт родителей. Наверное, меня ждёт ещё один скандал с родителями участника. Я уже привык. Я абстрагируюсь. Вместо того чтобы запоминать скандалы и потом переживать, я запоминаю числа.