Сэмюэль Дилэни – Вавилон - 17. Падение башен. Имперская звезда. Стекляшки (страница 63)

— Еще один, с кем следовало бы посоветоваться,— раздался голос гиганта-телепата, — это Рольф Катам. «Война есть историческая необходимость» — я цитирую его. Он понимает экономические и исторические влияния на Торомон лучше, чем кто-либо.

Остальные, кому и раньше доводилось советоваться с Катамом, кивнули, и с полминуты длилось молчание.

— А знаешь. Альтер, кого хотел бы найти я? — спросил Йон.

— Кого?

— Того, кто написал ту вещь на ободе чаши.

— Я хотела бы знать, кто именно придумал это,— она повернулась к Петре: — Это почти строчка из стихотворения, которую кто-то нацарапал на фонтане перед гимнастическим залом.

— «Ты попал в западню в тот ослепительный миг, когда узнал, в чем таится твой рок»,— продекламировала нараспев герцогиня.

— Да, это оно,— подтвердил Йон.— Значит, вы видели это, когда искали нас?

— Нет,— она выглядела озадаченной.— Сегодня утром кто-то написал это на дворцовой стене у ворот, и это сразу же запало мне в память. Только и всего.

— Я уверена, что писавших было двое,— заметила Альтер.

— Но я хотел бы найти того, кто написал это первым,— сказал Йон.

— Хорошо, но прежде надо найти Катама и вашу сестру,— настаивала Петра.

— Разве это проблема? — спросила Альтер, откидывая назад свои серебряные волосы. Серо-голубые глаза особенно ярко сверкали на ее загорелом лице.— Мы можем отыскать их в Островном университете, ведь так?

В разговор вступил Аркор:

— Вчера утром Рольф Катам отказался от своей должности декана исторического отделения университета Торомона. Вечером он уехал в Торон, не оставив сведений о своих планах.

— А моя сестра?

— Она оставила свое место в правительственном научном объединении,— сказала герцогиня,— и тоже вчера утром. После этого никто ее не видел.

— Может быть, мой отец знает, где она.

— Может быть,— согласилась герцогиня.— Мы не хотели спрашивать его, пока не поговорим с вами.

Йон откинулся на стуле и опустил глаза.

— Прошло восемь лет с тех пор, как я видел его в последний раз. Но сейчас я все-таки пойду к нему.

— Если вы не...— начала Петра. Йон быстро глянул на нее.

— Нет. Я сам хочу этого. Я узнаю у него, куда она делась... если только он сам это знает.

Неожиданно он вскочил.

— Вы извините меня? — он оттолкнул свой стул и торопливо пошел к выходу из ресторана.

Трое оставшихся посмотрели ему вслед, затем друг на друга. Наконец герцогиня сказала:

— Йон изменился за последнее время.

Альтер кивнула.

— Когда это началось? — спросила ее Петра.

— Минуточку...— она замялась, потом коротко рассмеялась: — Чуть было не сказала — «в тот ослепительный миг, когда узнал...»

Затем лицо ее озарилось воспоминанием:

— На следующий день после... после того он попросил меня поучить его акробатике. Он страшно часто упоминал об отце. Я думаю, что он все время ждал предлога, чтобы повидаться с ним,— она повернулась к Аркору: — Что именно Йон узнал, когда мы все увидели друг друга? Он всегда был таким молчаливым, погруженным в себя — до последнего времени. Его и сейчас не назовешь разговорчивым, но... так вот, он очень усердно работал над акробатическими упражнениями. Я сначала говорила, что он уже староват, чтобы делать это хорошо, а потом удивилась, какой у него прогресс.

— Так что же именно он узнал? — теперь уже герцогиня повторила вопрос девушки.

— Возможно,— сказал телепат,— то, кем он был.

— Ты говоришь «возможно»,— сказала герцогиня.

Аркор улыбнулся.

— Возможно,— повторил он.— Это все, что я могу сказать.

— Сейчас он пошел к отцу? — спросила Альтер.

Гигант кивнул.

— Надеюсь, что все пройдет нормально,— сказала Альтер.— Восемь лет — слишком большой срок для злопамятства. Знаете, Петра, Аркор, когда учишь человека чему-то физическому, движениям его тела, то постигаешь его ощущения по глубокому дыханию, когда он рад, или по напряжению плеч, когда он боится. А я вот так наблюдала его последние два месяца. Да, я надеюсь, что все пройдет нормально.

— Ты и доктор Кошар одно время были очень близки,— сказала Петра.— Ты имеешь какое-нибудь представление, куда она могла исчезнуть?

— Да, до момента конца мы были все время вместе, разговаривали, смеялись. А потом она просто ушла. Сначала я подумала, что она скрылась в каком-нибудь убежище, в каком была, когда мы с ней впервые встретились. Но нет, после я получила несколько писем. Она не отказывалась от работы, она счастлива со своей новой теорией поля, и я решила, что она наконец-то обрела мир в себе. Но по ее последнему письму видно, что вроде бы что-то случилось, и это, кажется, останавливает ее работу. Это выглядит странно.

— Столь же странно,— сказала герцогиня,— как страна, воюющая со своим собственным зеркальным отражением, попавшим в стальной блок памяти.

Глава 3

О чем думает человек, когда собирается увидеться с отцом после пяти лет каторги и трех лет приключений, которые так и тянет назвать изменническими? Йон спросил себя об этом. Ответом был страх, сжимающий горло, замедляющий шаги, связывающий язык. Это был безымянный страх из детства, связанный с лицом женщины, по - видимому, его матери, и лицом мужчины, вероятно, отца. Но этот страх был неопределенным. В восемнадцать лет была неделя страха, начавшегося с дурацкого вызова вероломного друга, которому посчастливилось быть королем Торомона (Йон теперь спрашивал себя — принял бы он вызов, исходи он от другого парня?), и кончившегося глупой паникой, ударом энергоножа и смертью дворцового охранника. Затем пять лет тюрьмы, хотя приговор был не на пять лет, а пожизненно, со злобой, унижением и ненавистью к охране, к дрянному оборудованию шахт, к жарким часам под землей, где его руки выцарапывали руду из камня, к высоким папоротникам, хлещущим по его задубелой от грязи одежде, когда он выходил из хижины на рассвете и возвращался в нее вечером. Но неприкрытый страх пришел в тюрьму только один раз, когда впервые начался разговор о побеге — разговор велся ночью, шепотом, от койки к койке, или за спиной стражника в редкие минуты отдыха от подземной работы. Нет, это не был страх наказания, это был страх самого разговора, чего-то неконтролируемого, мелкой случайности, не запланированной в плотной ткани тюремной жизни, расцветающий в обмене взглядами или в шепоте в умывальной. Он по-разному удерживал этот страх, присоединившись к планам, помогая, руками роя подкоп, считая шаги охранника, когда тот шел от будки к краю тюремного пространства. Когда план был закончен, осталось только трое. Он был самым младшим из тех, кто скорчился под дождем у ступеней сторожки и ждал свободы.

Во время побега в темноте, под хлещущими лицо мокрыми ветвями, страха уже не было. Для него не оставалось времени. Но он дошел до высшей точки и взорвался в мозгу Йона после того, как он потерял двух других беглецов, после того, как вышел из джунглей слишком близко к радиационному барьеру, после того, как увидел шпили Тельфара — когда неожиданно, непредсказуемо его, не имеющего ни ментальной, ни физической защиты, ударило со звезд.

Затем начались приключения. Была опасность, он был измучен, но не боялся так, как сейчас. Та маленькая белая пустота была негативом черного пятна ужаса из полузабытого детства.

Он поднялся по давным-давно знакомым ступеням отцовского дома и остановился перед дверью. Когда я приложу палец к замку, пронеслось у него в голове, не окажется ли за дверью — свобода?

Замок долго читал линии и завитки его большого пальца. Наконец темное дерево отступило, и Йон вошел. Ему хотелось знать, изменился ли его отец так же сильно, как и он сам. Если привычки отца остались прежними, сейчас он должен был находиться в семейной столовой.

Йон прошел по коридору с голубыми драпировками, мимо знакомого хронометра, вделанного прямо в пол (хрусталь успел потускнеть с того времени, как Йон бывал тут в прошлый раз), мимо поворота, где имелся странный акустический эффект, позволяющий подслушивать любой шепот, мимо гардеробной, мимо двери в комнату трофеев и вышел в бальный зал. Высокий, слабо освещенный зал тянулся перед ним до двойной, как крылья лебедя, лестницы, спускающейся с внутреннего балкона. Его сандалии мягко щелкнули, и на миг он почувствовал, как множество призраков его самого провожает его в столовую.

Дверь была закрыта. Он постучал и услышал голос:

— Кто там? Войдите.

Йон открыл дверь — и сотни часов затикали ему навстречу. Дородный седой человек удивленно поднял глаза.

— Кто вы? Я приказал никого не впускать без...

— Отец...— выговорил Йон. Кошар дернулся в кресле, лицо его потемнело.

— Кто вы и что вам надо?

— Отец,— повторил Йон. Узнавание повисло перед ним, как яркий свет, и он испуганно отступил назад.— Отец, это я, Йон,— с трудом произнес он.

Кошар выпрямился и положил руки на стол.

— Нет!

— Я вернулся, чтобы увидеть тебя, папа,— даже произнося эти слова, Йон не мог до конца выйти из состояния своей плывущей задумчивости. Когда он подошел к столу, старик, который был его отцом, поднял голову и пошевелил губами, как бы подбирая слова.

— Где ты был, Йон? — выговорил он наконец.

— Я...— все органы чувств Йона словно обернулись внутрь, и как отец смотрел на него, так он смотрел на хаос эмоций, взорвавшихся в нем. Ему хотелось закричать или заплакать, как маленькому мальчику, неожиданно оказавшемуся в темноте. Рядом стояло кресло, он сел, и это помогло ему удержаться от слез.— Я долгое время был далеко отсюда, причем в самых разных местах. В тюрьме, как ты, полагаю, знаешь, потом три года на службе у герцогини Петры, где имел всякие приключения и переделал массу дел. А теперь я вернулся.