Сэмюэль Дилэни – Вавилон - 17. Падение башен. Имперская звезда. Стекляшки (страница 109)

— Что вы намерены делать дальше?

— Я расшифровываю некоторые сообщения и посылаю их наружу. Надеюсь, они дойдут,— Ридра закончила первое сообщение и загрузила следующее.— Хотя... кто его знает? Я чуть-чуть разобралась, но этого не достаточно. Создается такое впечатление, будто шекспировскую трагедию исполняют на блатном жаргоне.

Вдруг, она услышала сигнал с внешней линии.

— Капитан Уонг, с вами говорит Элберт Уэр Дорко! — голос был на грани срыва.— Что происходит? Мы ничего не понимаем! У брата я вас не застал, но мне сообщили, будто вы послали запрос на гиперстатический старт.

— Нет, я ничего не запрашивала. Я просто хотела собрать всю команду на корабле. Вы узнали, что случилось?

— Капитан, мне только что доложили, что у вас продолжается подготовка к старту. В силу ваших чрезвычайных полномочий, я не могу отменить ваш приказ. Но мне хотелось бы, чтоб вы остались, пока все не выяснится, ведь у вас имеется какая-то информация о...

— Да нет же! Стартовать мы не намерены,— проговорила она.

— Мы и не можем сейчас,— добавил Брэсс.— Я даже не присоединился к команде.

— Знаете, Элберт Уэр Дорко, у меня складывается такое впечатление, что это вышел из-под контроля ваш автоматический Джеймс Бонд,— сказала Ридра.

— ...Джеймс?

— Это такой мифический персонаж. Извините, но я имела в виду ТБ-55.

— Да. Это я знаю. Он успел убить моего брата и еще четыре очень ценных сотрудника. Невероятно! Он уничтожил самые ключевые фигуры! Создается такое впечатление, что все было запланировано заранее.

— Это действительно так. ТБ-55 превратился в оружие диверсантов... И не спрашивайте, я не понимаю, как. Если вы свяжетесь с генералом Форестером, то...

— Капитан, судя по контрольной сигнализации, вы даете добро на старт! У меня нет достаточных полномочий, но вы же должны...

— Эй, помощник! Мы что, стартуем?

— Ну, да. Согласно вашему приказу о гиперстатическом переходе.

— Но Брэсс даже не успеет добраться до рубки, балда!

— Позвольте, я получил ваш приказ тридцать секунд назад, и был уверен, что Брэсс уже на месте. Я ведь только что говорил...

Неуклюжий Брэсс ринулся к микрофону.

— Остолоп, я нахожусь в капитанской каюте! — заревел он.— Ты собираешься отправить нас прямо в Беллатрикс? Или на какую-нибудь Новую? Корабль уйдет в сторону объекта с наибольшей массой!

— Вы же ведь только что...

Откуда-то снизу донесся нарастающий гул. Резкий толчок и голос Элберта Уэр Дорко: «Капитан Уонг!».

— Кретин, отключите стаситический-генера... — закричала Ридра.

Ее голос заглушил свист генераторов, переходящий в рев.

Еще один толчок. Ридра пыталась уцепиться за стол, в воздухе промелькнули когти Брэсса и...

Часть третья

ДЖЭБЕЛ ТАРИК

...Непроницаемо-мрачный,

он избегает нас,

я знаю, что он уходит,

и, может быть, навсегда.

Вот подрасту и увижу

книги его и мосты.

Мне бы придумать только

язык, на котором мы

сможем сказать друг другу

все, что возможно сказать.

Только не детские байки,

будто мама послала нас

в город, а он мечтает

только работу найти,

напиться и будто не хочет

снова прекрасным стать...

...ты морочишь меня, тишину забавляя...

1

Абстрактные образы в синеватом тумане: номинатив, генетив, элатив, первый аккузатив, второй аккузатив, облатив, партитив, иллатив, инструктив, абессив, адессив, инессив, эссив, аллатив, трансклатив, сомитатив. Шестнадцать падежей имени существительного в финском языке. А ведь существуют языки, в грамматике которых существуют только две формы — единственного и множественного числа. А в индейских языках нет даже и категории числа. Только в языке сиу наличествует множественное число, и то лишь для одушевленных существительных. Синяя круглая комната, теплая и тихая. Во французском языке отсутствует слово «теплый». Есть лишь «горячий» и «тепловатый». Но если этого слова нет, то как французы об этом думают? А если нет подходящей грамматической формы, то это нельзя выразить, даже при наличии соответствующего слова. Вот испанцы — они наделяют категорией пола любой предмет, будь то собака, стол или дерево. А венгры вообще никак не обозначают пол: он, она и оно обозначаются одним и тем же словом. В английском языке елизаветинской эпохи еще существовало различие между «ты» (мой друг) и «Вы» (мой король). А во многих азиатских языках уйма всевозможных личных местоимений «ты»: мой друг, мой отец, мой жрец, мой король, мой слуга, которого я убью завтра, если ты проморгаешь, а также ты — мой король, но я с твоим политическим курсом не согласен, ты — мой друг, но я размозжу тебе голову, если ты еще раз... И все это — разнообразные «ты».

«Как тебя звать?» — думала она в этой круглой синей теплой комнате.

Просто мысли без имени в синей комнате. Может быть, «Урсула»? Или «Присцилла»? «Барбара»? «Мэри», «Мона», «Балтика», «Медведица», «Бабка», «Сплетница», «Горчица», «Макака»? Или «Задница»? Имена. Имена? Что в имени тебе моем? В чьем имени и я? На земле моих предков сначала шло отцовское имя: Уонг Ридра. А если бы я родилась там же, где и Молли, я носила бы имя матери. Слова — имена для вещей. Платон считал, что вещи — это имена идей. Как бы получше сформулировать платоновскую идею? В самом ли деле слова — имена вещей или это смысловое недоразумение? Слово обозначает целую категорию вещей, а имя — единичный объект. Имя — это аромат дыхания, облик, смятое платье, наброшенное на деревянный столик. «Иди сюда, женщина!». «Мое имя —- Ридра!»,— шептала она, цепляясь в медный поручень до боли в руках. Индивидуальность — совокупность признаков, которая выделяет ее обладателя из среды и от всего остального в этой среде. Когда потребовалось выделить вещь среди похожих на нее, были придуманы имена. Я придумана. Я — не синяя, круглая комната. Я — в ней, я...

Глаза ее прикрыты. Вот она открывает их и видит паутину или сеть, опутывающую ее. Она поворачивает голову и пытается разглядеть комнату.

Нет.

Она — не «разглядывающая комнату».

Она —это нечто в чем-то. Одно нечто оказалось тоненьким звуком, возникшим в сознании, воспринимавшимся слухом и обонянием так же естественно, как и зрением. Следующее нечто — три неприметные фонемы. Они сливались в трезвучие. Первая фонема — это размер комнаты — около двадцати футов в диаметре. Вторая — это цвет и материал, из которого, по всей вероятности, сделаны стены — какой-то голубой металл. Третья — это скопище аффиксов, означающих предназначение комнаты — грамматическую бирку, благодаря которой весь жизненный опыт умещался в одно только слово. Все это промелькнуло у нее в мозгу, на ее языке быстрее, чем она успела проговорить слово «стол». Это Вавилон-17. Она давно замечала нечто подобное и в других языках — выявление, расширение, усиление и мощный рост. Только теперь это было так, будто некая линза сфокусировала все, что копилось долгие годы.

Она уселась опять. Функция?

Каково предопределение этой комнаты? Ридра приподнялась, нити опутывали ее грудь. Напоминает лечебницу. Она посмотрела вниз на... нет, не на «паутину», а на тройной гласный классификатор, у которого каждая часть имеет свой особый смысл и свои отношения. Общее значение познавалось, когда звучание всех этих гласных достигало самого низкого тона. Когда она довела это сочетание звуков до этой точки, то догадалась, как распутать паутину. Если б она не дала ей название на этом языке, то она не смогла бы это сделать. От воспоминаний к познанию она перешла, когда...

Где же она была? Омерзение, возбуждение, ужас! Она в мыслях вернулась к английскому. Мысли на Вавилоне-17 — это все равно как неожиданно заглянуть на дно колодца, хотя только минуту назад казалось, будто впереди — ровное место. У Ридры закружилась голова, ее мутило.

Но она заметила, что в комнате есть еще кто-то. В большущем коконе у дальней стены висел Брэсс. Ридра увидела сквозь паутину когти его желтой лапы. В двух гамаках поменьше, по всей видимости, находились парни из отряда. Она заметила черные блестящие волосы Карлоса, его голова беспокойно дернулась во сне. Третьего Ридре разглядеть не удалось. Ее отвлекло прикосновение чьей-то руки к животу.

Затем стена исчезла.

Ридра пыталась определиться в своих возможностях, если уж во времени и пространстве это не удавалось. Как только стена исчезла, она оставила эти попытки. Она стала ждать.

В верхней части стены, слева от Ридры стена заблестела и стала прозрачной. В пространстве возникла и потянулась к Ридре дорожка из металла.

Трое.

У того, что во главе группы, лицо, будто вытесано из темного камня. На нем — устаревший скафандр, принимающий форму тела, сделанный из губчатого пластика, напоминающий громоздкие рыцарские доспехи. Черный ворсистый плащ закрывает одно плечо и руку. Меховая подкладка под ремнями защищает от потертостей. Вмешательство инженерохирургии ограничивается искусственной серебряной шевелюрой и густыми металлическими бровями. В мочке правого уха — тяжелая серебряная серьга. Он держит руку на кобуре вибропистолета, оглядывая гамаки.

Вперед выходит второй человек. Его стройное тело являет собой торжество инженерохирургии — что-то от грифона, что-то от обезьяны, что-то от морского конька. При том при всем, под перьями, чешуей и когтями, угадывается кошачья фигура. Он съежился возле человека с серебряными волосами, опираясь подушечками пальцев о металлический пол. Тот, что с серебряными волосами, поднял руку, поправил волосы, грифоноообразный взглянул вверх.