Сэмюэл Батлер – Едгин, или По ту сторону гор (страница 9)

Примерно через четверть часа мы пришли в маленькую деревушку, выстроенную на склоне холма, с одной узкой улочкой и сгрудившимися в кучку домами. Крыши у домов были высокие, с нависающими краями. В стенах поблескивали застекленные окошки, впрочем, весьма немногочисленные. В целом деревня чрезвычайно напоминала те, в какие попадаешь, перейдя через Альпы по не самым известным перевалам и спускаясь с гор в Ломбардию. Предпочту обойти вниманием возбуждение, которое вызвало в деревне мое прибытие. Хотя в проявлениях любопытства недостатка не было, но грубости или хотя бы невежливости я не встретил. Меня привели в самый большой дом, принадлежавший, судя по всему, людям, меня задержавшим. Здесь меня радушно приняли; для меня был накрыт ужин, состоявший из молока, козьего мяса и овсяных лепешек, каковым яствам я и воздал должное. Однако всё время, пока насыщался, я не мог удержаться и нет-нет да поглядывал на двух красивых девушек, которых я первыми встретил и которые, похоже, смотрели на меня как на свою законную добычу — и с полным на то правом, ибо ради любой из них я бы пошел в огонь и в воду.

Когда после ужина я закурил, это, как и следовало ожидать, вызвало всеобщее удивление; когда присутствующие увидели, как я чиркнул спичкой, поднялся возбужденный ропот, который, что меня поразило, не лишен был оттенка неодобрения — почему это так, я не мог догадаться. Женщины удалились, и я остался наедине с мужчинами, которые пытались со мной объясниться, изыскивая для этого всяческие способы; но к пониманию мы прийти так и не смогли — до них дошло лишь, что я совершенно один и явился сюда, проделав долгий путь через горы. Через какое-то время и они притомились, и я начал клевать носом. Я жестом показал, что собираюсь улечься на полу, завернувшись в одеяла, но они предложили мне лечь на одну из коек, обильно устланную сухим папоротником и сеном; не успев на нее завалиться, я уснул крепким сном и не просыпался до следующего утра. Очнувшись, когда на дворе давно уж был белый день, я обнаружил, что в доме со мной находятся двое мужчин, очевидно, поставленных меня сторожить, и старуха, занятая приготовлением пищи. Мужчины, похоже, обрадовались, увидев, что я проснулся, и приветливо со мной заговорили, должно быть, желая мне доброго утра.

Я вышел из дома, чтобы умыться в ручье, пробегавшем в нескольких ярдах от дома. Мои хозяева, как и прежде, были всецело поглощены наблюдением за мной; они буквально не спускали с меня глаз, следя за каждым предпринятым мною действием, даже самым пустячным, и все время переглядывались, интересуясь мнением товарища касательно любых моих движений, куда бы я ни повернулся и чего бы ни коснулся. Они проявили большой интерес к совершенному мной омовению, ибо, похоже, сомневались, действительно ли я во всех отношениях такой же человек, как они сами. Они даже ощупали и тщательно осмотрели мои руки — и выразили одобрение, увидев, какие они сильные и мускулистые. Вслед за этим они обследовали мои ноги, в особенности стопы. Покончив с осмотром, они одобрительно кивнули друг другу; когда же я расчесал и пригладил волосы, и в целом, насколько позволяли обстоятельства, привел себя в порядок, стало очевидно, что их уважение ко мне значительно возросло и что у них возникло сомнение, не заслуживает ли моя персона большего почтения, чем то, которое у них ко мне выказывают, — вопрос, относительно которого вынести компетентное решение я не могу. Я знаю лишь, что относились ко мне очень хорошо, за что я был им от души благодарен — ведь дело запросто могло обернуться для меня совсем иначе.

Со своей стороны, я им симпатизировал и даже ими восхищался, их скромность, самообладание и полная достоинства простота приятно поразили меня еще при первой встрече. Ни разу не дали они мне почувствовать, что личность моя им чем-либо не по вкусу — единственно, не скрывали, что я для них — нечто совершенно новое, доселе невиданное и оттого непонятное. Наружностью они больше, чем представителей любой другой нации, напоминали наиболее крепких и рослых из итальянцев; манера поведения у них также походила на манеру итальянцев, с характерной для них крайней непосредственностью. Я немало попутешествовал по Италии и поражался тому, что манера здешних жителей жестикулировать или пожимать плечами постоянно напоминает мне манеру жителей этой страны. Интуиция подсказывала, что самым мудрым решением будет продолжать в том же духе и просто быть самим собой — к счастью ли, к несчастью, но таким, какой уж я есть, — и ловить удачу, коли подвернется.

Я размышлял об этих предметах и у ручья, пока соглядатаи мои ожидали, когда я закончу плескаться, и на обратном пути в дом. Мне подали завтрак — свежеиспеченный хлеб, молоко и жареное мясо, напоминающее то ли баранину, то ли оленину. И готовили они, и принимали пищу на европейский манер, хотя в роли вилки у них выступал вертелок, а для резки мяса служил здоровенный нож наподобие мясницкого тесака. Чем больше я смотрел на всё в доме, тем больше поражался его европейскому характеру, и будь на стенах прилеплены вырезки из «Иллюстрейтед Лондон Ньюс» и из «Панча», я бы вполне мог вообразить, что сижу в пастушеской хижине на пастбище, принадлежащем хозяину. И все-таки всё было немножко другое. Если сравнивать с Англией, птицы и цветы были здесь как бы те же самые. По прибытии в колонию я с удовольствием отметил, что почти все растения и птицы очень походили на тех, что распространены в Англии: тут водились дрозды, жаворонки, крапивники, а из цветов — маргаритки и одуванчики, не то чтобы совсем те же, что в Англии, но очень похожие — достаточно, чтобы зваться тем же именем. Жизненный уклад этих двух мужчин и вещи, имевшиеся у них в доме, были очень близки к укладу и вещам, обычным для Европы. Всё это ни в коей мере не походило на Китай или Японию, где всё, на что ни упадет взгляд, кажется чуждым и странным. Меня, конечно, сразу поразил допотопный характер домашней утвари — казалось, в этом отношении они отстали от Европы с ее изобретениями на 6, а то и на 7 сотен лет; но ведь то же самое видишь и во многих итальянских деревнях.

Поглощая завтрак, я все время пытался сообразить, к какой же человеческой расе или семье народов могут принадлежать здешние обитатели; и вскоре в голову закралась идея, которая, стоило чуть над ней поразмыслить, так меня взбудоражила, что краска бросилась мне в лицо. Не могло ли так случиться, что эти люди суть потомки десяти колен Израилевых[9], о которых, как я собственными ушами слышал, и дед мой, и отец говорили как о доныне проживающих в неведомой стране и ожидающих возвращения в Палестину? А что, если я избран Провидением в качестве орудия для их возвращения на путь истинный — к истинному Богу и на истинную родину? О, какая это была мысль! Я отложил в сторону вертелок и испытующим взором наскоро окинул моих стражей. В их внешности не было ничего от иудейского типа: носы у них были прямо греческие, а губы, хоть и полные, но совсем не еврейские.

Я не знал ни греческого, ни древнееврейского, и если б я даже научился понимать язык, на котором здесь говорят, все равно был бы неспособен понять, уходит ли он корнями в один из этих двух языков. Я слишком мало пробыл среди них, чтобы узнать их обычаи, но они не произвели на меня впечатления религиозных людей. Это как раз вполне естественно: десять колен всегда относились к религии с прискорбным равнодушием. Но не смогу ли я заставить их перемениться? Возвратить потерянные десять колен Израилевых в лоно единственной истинной религии: вот это действительно значило бы заслужить венец бессмертной славы! Мое сердце бешено колотилось, пока я упивался этой мыслью. Какое славное положение будет мне обеспечено на том свете, а возможно, даже и на этом! Каким безумием было бы отвергнуть такой шанс! Я займу место в ряду сразу вслед за апостолами, если даже не вровень с ними — и уж точно выше малых пророков, а возможно, выше любого из авторов Ветхого завета за исключением Моисея и Исайи. За такое будущее я бы без малейших колебаний пожертвовал всем, что имею, если б только мог найти разумное подтверждение его реальной возможности. Я всегда и от всего сердца одобрял деятельность миссионеров и время от времени вносил скромную лепту в поддержку и распространение их усилий, но до сей поры меня ни разу не посещало чувство, что встать в ряды миссионеров — мое призвание; я ими восхищался, завидовал им, уважал их гораздо сильнее, чем, скажем прямо, их любил. Но ежели эти люди и правда суть десять колен Израилевых, тогда совсем другое дело: возможности открывались столь умопомрачительные, что пренебречь ими было немыслимо. И я решил: если обнаружатся признаки, подтверждающие верность моего впечатления, если я действительно забрел в страну потерянных колен, то я займусь их обращением.

Могу здесь отметить, что именно об этом открытии я упоминал на начальных страницах. Время лишь усилило впечатление, которое создалось у меня вначале; и хотя в течение нескольких месяцев я еще продолжал сомневаться, ныне никакого чувства неопределенности у меня нет.

Когда с завтраком было покончено, хозяева мои подошли ближе и стали указывать на долину, ведущую вглубь их страны, как бы желая сказать, что мне надо идти с ними; затем они ухватили меня за руки с таким видом, будто хотели понудить к уходу, в то же время давая понять, что не собираются тащить меня силком. Я засмеялся и провел ребром ладони по горлу, также указав на долину, изображая, будто боюсь, что меня убьют, стоит мне там оказаться. Они сразу разгадали смысл моих жестов и решительно замотали головами, показывая, что опасности нет. Поведение их полностью меня успокоило; в течение примерно получаса я упаковал поклажу и горел желанием пуститься в дальнейший путь. Я чувствовал, что набрался сил и отлично отдохнул, вдоволь наевшись и отоспавшись, тогда как надежды мои и любопытство были возбуждены до крайности, ибо я осознал, в каком небывалом положении очутился.