Сэмюэл Батлер – Едгин, или По ту сторону гор (страница 8)

Я чувствовал себя больным и трясся от холода. Одиночество уже лишило меня самообладания, а встреча с таким дьявольским сборищем, да еще в такой страшной глухомани, и к тому же без подготовки, совершенно меня доконала. Я бы отдал всё, чем владею, чтобы оказаться на ферме хозяина, но об этом нечего было и думать; голова отказывалась работать, и уверен я был единственно в том, что живым отсюда не выберусь.

С воем налетел порыв ветра; в ответ раздалось стенание одной из статуй, высившихся передо мной. Я в ужасе ломал руки. Я чувствовал себя, как крыса, попавшая в западню; я готов был кидаться на всё, что рядом, и кусать, кусать, кусать. Ветер бушевал всё яростней; ему в ответ стенания становились всё пронзительней; уже несколько статуй издавали их, и, нарастая, они сливались в хор. Я почти сразу понял, каково происхождение этих звуков, но они были настолько не от мира сего, что понимание их природы служило лишь слабым утешением. Те чуждые всему человеческому существа, которых Владыка Тьмы некогда вдохновил на создание этих статуй, сделали их головы полыми, наподобие органных труб: отверстые рты их ловили порывы ветра и начинали стонать, когда тот задувал сильнее. Это было поистине ужасно. Каким бы храбрым ни был человек, бестрепетно выслушать ораторию, исполняемую такими устами и в таком месте, ему не удалось бы. Осыпав их всеми ругательствами, какие язык мой мог извергнуть, я кинулся в туман, прочь от них, и даже после того, как потерял их из виду и, оборачиваясь, не видел уже ничего, кроме духов бури, беснующихся у меня за спиной, я продолжал слышать их призрачное пение, и мне всё казалось, что кто-то из них гонится за мной, вот-вот заграбастает и придушит.

Могу добавить, что по возвращении в Англию мне довелось слушать, как один мой друг исполнял на органе ряд аккордов, и они очень сильно напомнили мне аккорды едгинских статуй (ибо Едгин — название страны, в которую я готовился проникнуть). Как только друг мой начал играть, они живейшим образом мне вспомнились. Вот эти аккорды; они сочинены величайшим из композиторов[8]:

VI. Я вступаю в Едгин

Чуть погодя оказалось, что я иду по узкой тропке, проложенной вдоль течения ручья. Я был слишком рад, что под ногами дорога, удобная для стремительного бегства, и поначалу до меня не дошло всё значение самого факта ее существования. Однако вскоре сама собой явилась мысль, что я нахожусь в стране обитаемой, но доныне неведомой. Какова же будет моя судьба, когда я попаду в руки ее обитателей? Не схватят ли меня и не принесут ли, возложив на костер, в жертву омерзительным стражам горного прохода? Вполне возможно. Я содрогнулся от этой мысли, и всё же я до того настрадался от ужасов одиночества, до того обезумел, истосковался и намерзся, что никакая мысль, и эта в том числе, не могла прочно завладеть мною — мозг осаждала целая толпа разного рода фантазий.

Я торопился изо всех сил. Еще и еще ручьи, а вот и мост — несколько сосновых бревен переброшены с берега на берег, и это было славно, потому что дикари мостов не делают. А потом я испытал наслаждение, какого не в силах передать на письме, — момент, возможно, самый поразительный и самый неожиданный за всю мою жизнь — чуть ли не единственный из всех (может быть, с тремя-четырьмя исключениями), который я с великой радостью пережил бы еще раз, будь я в состоянии его воскресить не в памяти, а наяву. Я спустился ниже уровня облаков, и на меня хлынул поток предзакатного солнечного сияния; я шел, обратившись к северо-западу, и солнце озаряло меня с головы до ног. О, как же возвеселился я, озаренный его светом! И какой вид открылся предо мною! Это был простор, подобный тому, что развернулся перед Моисеем, когда стоял он на вершине горы Синай и созерцал обетованную землю, ступить на которую ему не дано. Прекрасное закатное небо было алым и золотым, синим, серебряным и пурпурным; оттенки его были изысканными, а весь вид — умиротворяющим; в дальней дали терялись равнины, а на равнинах видел я много небольших городов и одни большой город, здания которого увенчивались высокими шпилями и круглыми куполами. Ближе ко мне, внизу, тянулись одна за другой гряды холмов — контур за контуром, солнечная сторона за теме вой, теневая за солнечной — холмы, овраги, лощины с зубчатыми очертаниями. Я видел большие сосновые леса и блеск величавой реки, вершащей, излучина за излучиной, путь по равнине, а еще множество сёл и деревень — до иных было рукой подать, о них-то я и размышлял. Я опустился на землю у подножия большого дерева и стал думать, как поступить; однако не мог собраться с мыслями. Я был донельзя измотан и вскоре, пригревшись на солнце, а к тому же сморенный царившей вокруг тишиной, погрузился в глубокий сон.

Меня разбудил звук брякающих колокольцев, и, подняв глаза, я увидал, что рядом со мной пасутся четыре или пять коз. Как только я пошевелился, эти создания повернули ко мне головы с выражением бесконечного любопытства. Они не только не убежали, но стояли как вкопанные, оглядывая меня с ног до головы, ровно так же, как и я их. Затем послышались смех и болтовня, и ко мне приблизились две красивые девушки, лет 17–18, одетые каждая в нечто вроде льняного балахона с поясом. Они меня заметили. Я сидел, не двигаясь, и смотрел на них, пораженный небывалой красотой обеих. Несколько мгновений они, в большом изумлении, смотрели то на меня, то друг на друга; затем, слабо вскрикнув от испуга, со всех ног кинулись прочь.

— Вот так-то, — пробормотал я, глядя, как они удирают. Я понимал, что лучше мне остаться на том же месте и встретить судьбу, какой бы она ни оказалась; если бы даже имелась и лучшая линия поведения, у меня не осталось сил, чтобы ей следовать. Раньше или позже мне все равно придется вступить в контакт со здешними обитателями, так пусть уж это произойдет раньше. Лучше не выказывать страха перед ними, как это случилось бы, если б я ударился в бега, и с криками «держи его!» меня поймали бы завтра или послезавтра. Стало быть, я сидел и ждал. Примерно через час я услыхал отдаленные голоса, возбужденно о чем-то переговаривающиеся, а несколько минут спустя увидал тех же девушек, ведущих ко мне группу из 6 или 7 мужчин, вооруженных луками со стрелами, а вдобавок еще и пиками. Делать было нечего, я продолжал сидеть не шевелясь, даже после того, как понял, что меня заметили, и сидел, пока они не подошли ко мне. Мы принялись внимательно друг друга разглядывать.

И девушки, и мужчины были очень смуглые, но не темнее, чем жители южной Италии или испанцы. Мужчины не носили брюк, но были одеты примерно так же, как арабы, которых я видел в Алжире. Внешность у них была весьма внушительная, они, все как на подбор, были крепкими и статными, равно как женщины их — красивыми. На лицах у всех было выражение доброжелательное и даже любезное. Думаю, они бы немедля меня убили, если б я выказал хоть малейшую склонность к насилию, но пока я вел себя спокойно, они, судя по всему, никакого вреда причинять мне не собирались. У меня нет привычки с первого взгляда обольщаться на чей-либо счет, но эти люди произвели на меня куда более благоприятное впечатление, чем я мог ожидать, и я без страха пристально рассматривал их лица. Всё это были мужчины в расцвете сил. С каждым из них я мог бы схватиться один на один, ибо мне как-то сказали, что у меня больше шансов добиться успеха благодаря моим телесным достоинствам: рост у меня 6 футов с лишком, сложен я пропорционально и силен. Но любые двое из них меня одолели бы, не будь я даже так измаян недавними приключениями. Внешность моя, похоже, удивила их больше всего, ибо у меня светлые волосы, голубые глаза и свежий цвет лица. Они не могли взять в толк, как такое вообще возможно; одежда моя также сильно отличалась. Глаза их с неустанным любопытством обшаривали меня с ног до головы, и чем больше они меня разглядывали, тем, кажется, меньше могли понять, что я из себя представляю.

Я поднялся на ноги и, опершись на дорожную палку, принялся нести подряд всё, что приходило в голову, обращаясь к человеку, который показался мне старшим среди них. Я говорил по-английски, хотя был совершенно уверен, что он меня не поймет. Я сказал, что не имею понятия, в какой стране сейчас нахожусь, что оказался в ней почти случайно, после ряда приключений, едва не стоивших мне жизни, и верю, что они не причинят мне никакого зла, когда я полностью завишу от их благорасположения. Всё это я высказал твердо и спокойно, почти не меняя интонации. Понять они меня не понимали, но переглядывались одобрительно — казалось, им понравилось (по крайней мере, так я думал), что я не выказываю страха и не заискиваю перед ними — на самом же деле, я настолько устал, что у меня уже не было сил бояться. Один из мужчин указал на гору, махнув рукой в направлении статуй, и изобразил на лице гримасу в подражание одной из них. Я засмеялся и картинно содрогнулся всем телом, они расхохотались и стали бурно переговариваться. Из их речей я не понимал ни слова, но думаю, они сочли весь эпизод моей встречи с истуканами забавной шуткой. Один из них выступил вперед и жестом предложил мне следовать за ними, что я без колебаний и сделал, ибо и помыслить не мог в чем-то им противоречить; тем более, я испытывал к ним искреннюю симпатию и почти не сомневался, что они не собираются сделать мне ничего дурного.