Сэмюэл Батлер – Едгин, или По ту сторону гор (страница 5)

Несколько раз я без труда переходил с одного берега ручья на другой, во многих местах был отличный брод. К часу дня я дошел до подножия седловины; в течение 4 часов поднимался вверх, из них 2 последних по насту, где идти было легче; в 5 мне оставалось минут 10 до верхней точки, и я был в таком волнении, какого, кажется, не испытывал еще ни разу в жизни. Еще 10 минут, и мне в лицо хлынул холодный воздух с той стороны перевала.

Первый взгляд. Оказалось, я вовсе не на главном хребте.

Второй взгляд. Передо мной была могучая река, мутная и яростная, с диким ревом несущаяся по обширнейшему руслу в нескольких тысячах футов ниже места, где я стоял.

Река поворачивала к западу, вверх же по речной долине разглядеть много мне не удалось — только то, что там громоздились чудовищные глетчеры, которые со всех сторон окружали исток реки, в этих ледниках она, видимо, и брала начало.

Еще взгляд, и я замер пораженный.

Прямо напротив меня меж гор открывался свободный проход, в глубине которого взор мой уловил дальнее мерцанье безмерно широких голубых равнин.

Свободный ли? Да, совершенно свободный, поросший травою до самого верха, служившего просторным коридором между двумя ледниками; в одном из них брал начало узенький ручеек, сбегавший, совершая бесчисленные кульбиты, вниз по уступчатому, но вполне преодолимому склону и в конце концов достигавший уровня большой реки, при впадении в которую им было сформировано плоское прибрежье, где росла трава и стояла рощица низкорослых деревьев.

Не успели глаза поверить увиденному, как из долины на противоположной стороне наползло облако, и равнины скрылись за ним. Но как же неимоверно мне повезло! Выйди я на перевал пятью минутами позже, проход между ледниками был бы уже закрыт облаком, и я бы даже не узнал о его существовании. И теперь-то я засомневался и не был уверен, не увидел ли я лишь полоску голубоватого тумана, заполнявшего проем меж глетчерами. Совершенно уверен я мог быть только в одном: русло реки в долине подо мною должно располагаться к северу от русла той, что течет мимо фермы моего нанимателя; в этом сомнений быть не могло. А все же, что если пресловутое везенье завело меня в поисках прохода вверх «не по той» реке и в результате вывело на точку, откуда открылся прогал в стене гор, ограничивающих более северную часть ее же бассейна? Это было уж слишком невероятно. Но пока я сомневался, в облаке напротив образовалась прореха, и я во второй раз увидел волнистые очертания голубых холмов, постепенно теряющих четкость и растворяющихся в пространстве далекой равнины. Очертания эти были реальны; ошибки быть не могло. Едва я успел совершенно в этом убедиться, как края облачной прорехи вновь соединились, и я уже ничего не мог разглядеть.

Как же поступить? Скоро наступит ночь, а я и без того уже замерз, простояв какое-то время в неподвижности после напряженного подъема. Оставаться на перевале было невозможно; надо было двигаться либо назад, либо вперед. Я нашел скалу, за которой мог укрыться от вечернего ветра, и сделал хороший глоток из фляжки с бренди; это немедленно согрело меня и взбодрило.

Я задал себе вопрос: сумею ли я спуститься к руслу реки, текущей подо мною? Невозможно предугадать, какие обрывы и опасности могут мне помешать. А если я спущусь-таки на берег, отважусь ли я ее пересечь? Пловец я превосходный, и все же, оказавшись в страшном беснующемся потоке, который примется швырять меня куда ни попадя, я буду совершенно бессилен ему противостоять. А как же моя поклажа? Ведь я погибну от холода и голода, если ее лишусь, а с другой стороны, я непременно утону, если попытаюсь переправить ее через реку. Всё это были соображения весьма серьезные, но надежда найти новое беспредельное пространство, пригодное для овцеводства (каковое пространство я определил, насколько возможно, забрать себе в монопольную собственность) всё перевесила; и через несколько минут я почувствовал решимость, раз уж я совершил такое важное открытие, найдя проход в страну, обладающую, по всей вероятности, такой же ценностью, как та, что находится по нашу сторону гор, довести дело до конца и убедиться в ее ценности, хотя бы мне пришлось заплатить за провал самой жизнью. Чем больше я думал, тем крепче утверждался в решении либо добиться славы и, возможно, богатства, вступив во владение этим неизведанным миром, либо пожертвовать жизнью в попытке достичь этой цели. Я чувствовал: жизнь потеряет для меня всякую ценность, если я, увидев возможность добиться такой награды, отступлюсь от намерения завладеть всеми выгодами, какие отсюда можно извлечь.

В моем распоряжении оставался еще час дневного освещения, в течение которого я мог начать спуск, имея в виду дойти до площадки, подходящей для лагеря; однако нельзя было терять ни минуты. Поначалу я продвигался быстро, путь лежал по снегу (ноги утопали в нем ровно настолько, чтобы уберечь меня от падения), и шел вниз по горному склону, стараясь ни на миг не сбавлять хода; но на этой стороне снега было гораздо меньше, а скоро снежный покров окончательно исчез, и я вступил в ложбину, где поверхность почвы, усеянная множеством камней, представляла немалую опасность: поскользнувшись или оступившись, я мог рухнуть наземь с самыми печальными последствиями. Но при всей торопливости я старался быть крайне внимательным и благополучно добрался до низа ложбины. где на отдельных участках росла жесткая трава, а кое-где делал попытки укорениться и кустарник; что располагалось ниже по склону, не было видно. Продвинувшись еще на несколько сотен ярдов, я обнаружил, что нахожусь на краю страшного обрыва: никто в здравом уме не попытался бы тут спускаться. Мне, однако, пришло в голову, не попробовать ли двинуться вдоль ручья, прорывшего и осушившего эту самую ложбину, и посмотреть, не окажется ли его ложе путем более гладким и пологим. Уже через несколько минут я был у верхнего конца расселины между скал, похожей на валлийскую Черную Дыру[4], только несопоставимо большего размера; ручей проложил себе туда путь и прорыл глубокий канал в грунте, который здесь оказался мягче, чем грунт с обратной стороны горы. Он, думается мне, принадлежал к иной геологической формации, хотя должен признаться, что назвать ее я не могу.

Какое-то время я в глубоком сомнении глядел на разлом, прошел на небольшое расстояние влево, затем вправо от него, и каждый раз оказывался на краю ужасного обрыва, откуда открывался вид на речной поток, ревущий в 4 или 5 тысячах футов подо мною. Нечего было и думать о том, чтобы здесь спускаться, оставалось только ввериться расселине, на которую я и возлагал надежды, сообразив, что скалы здесь сложены из мягкой породы и что вода могла прорыть здесь канал, относительно гладкий на всем его протяжении. С каждой минутой темнело все сильнее, мне же было необходимо, чтобы сумерки продлились еще хотя бы полчаса, поэтому (хотя, разумеется, и не без страха) я нырнул в расселину, решив вернуться и встать лагерем где придется, с тем чтобы наутро поискать иной путь, если здесь мне встретятся серьезные препятствия. Пять минут спустя я уже совершенно обезумел от этого спуска; протяженность расселины достигала нескольких сотен футов, и края ее нависали надо мной так, что я перестал видеть небо. В ней было полно скальных выступов; я многажды об них ударялся и набил немало синяков. Кроме того, я промок до нитки, ибо несколько раз мне случилось окунуться в воду, количество которой было здесь невелико, но хлестала она с такой силой, что спастись от нее не было никакой возможности. Один раз, заодно с не таким уж слабым водопадом, я совершил прыжок в глубокую лужу у его подножья, и ноша моя, намокнув, так отяжелела, что я едва не утонул. Мне едва удалось уцелеть, но, к счастью, Провидение было на моей стороне. Вскоре мне стало казаться, что расселина становится шире и по краям ее растет больше кустарника. А еще чуть погодя я очутился под открытым небом, на поросшем травой косогоре и, пройдя уже почти на ощупь еще немного вдоль ручья, вышел на ровное место, где росли деревья и можно было с удобством расположиться на стоянку — и слава Богу, было уже почти совсем темно.

Больше всего я переживал из-за спичек: удалось ли сохранить их сухими? Наружная часть моей скатки была влажной, хоть выжимай, но, развернув одеяла, я обнаружил, что всё, лежавшее внутри, осталось сухим и теплым. Как же я был благодарен за это судьбе! Я разжег костер и ему также был благодарен — и за то, что он меня согревал, и за то, что составил мне компанию. Я заварил чай и съел пару галет; к бренди я не прикасался, у меня его было не так много, а он мог мне понадобиться на тот случай, если мужество мое пойдет на убыль. Всё, что я делал, делалось мною почти механически, ибо я не отдавал себе ясного отчета, в каком нахожусь положении, — единственное, что я четко сознавал, это то, что я совершенно один и что возвратиться той же расселиной, по которой я только что спустился, совершенно невозможно. Ужасное чувство — ощущать себя полностью отрезанным от всех себе подобных. Согретый пищей и теплом костра, я по-прежнему был полон надежд и строил в воображении золотые замки; однако я не верю, что человек может долгое время сохранять ясность сознания в подобном одиночестве, разве что будет поддерживать дружеское общение хотя бы с животными. Иначе человек начинает сомневаться в том, кто он и что он.