Сэмюэл Батлер – Едгин, или По ту сторону гор (страница 42)

И в этом заключено великое благодеяние, ибо на этом основании воздвигнуты здания морали и науки. Уверенность в том, что будущее отнюдь не случайная и изменчивая вещь и что за аналогичным настоящим будет с неизбежностью следовать аналогичное будущее, есть фундамент, на котором мы строим все планы; все сознательные поступки совершаются имея в основе эту веру. Не будь этого, мы остались бы в жизни без всякого руководства; мы лишились бы убежденности в правильности любых поступков, а значит, никогда бы их не совершали, ибо у нас отсутствовало бы понимание, что результаты, ожидаемые ныне, будут такими же, как в аналогичных предыдущих случаях.

Кто станет пахать и сеять, если не верит в надежность будущего? Кто станет заливать водой горящий дом, если нет уверенности, как вода подействует на пламя? Люди только тогда делают максимум возможного, когда чувствуют уверенность: будущее обернется против них, если этот максимум не будет сделан. Чувство такой уверенности — необходимое слагаемое суммы сил, на них воздействующих, и сильнее всего оно влияет на самых лучших и самых высоконравственных. Те, кто наиболее твердо убежден, что будущее крепко связано с настоящим и работой, какую они в настоящем выполняют, будут больше всех заботиться об урожае, который принесет настоящее, и станут возделывать настоящее с величайшим тщанием. Будущее выглядит как лотерея в глазах тех, кто думает, что одна и та же комбинация иногда может дать одни результаты, а иногда другие. Если таково их искреннее убеждение, они станут заниматься не работой, а спекуляциями; это люди безнравственные. Другие же, если вера их поистине живая, имеют сильнейший стимул к труду и к нравственному поведению.

Какое отношение всё это имеет к машинам, становится очевидным не сразу, но станет в недолгом времени. Пока же мне следует поглубже обсудить эту тему с друзьями, которые говорят, что хотя будущее обладает жесткой определенностью в случае неорганической материи, а в некоторых отношениях и в случае человека, во многих других случаях рассматривать его как нечто непреложное нельзя. К примеру, ежели поднести огонь к сухой стружке да дунуть кислородом, неизбежно разгорится пламя, но ежели трусливый человек столкнется с чем-либо ужасным, то в результате не обязательно кинется бежать. Положим, что так; однако если два труса, во всех отношениях сходные, столкнутся при одинаковых обстоятельствах с двумя ужасающими объектами, также друг на друга похожими, вряд ли кто-то усомнится, что и тот, и другой одинаковым образом дадут деру, пусть даже между первой из этих двух комбинаций и ее повторением протечет тысяча лет.

Очевидно, что результаты химических комбинаций повторяются несравненно чаще по сравнению с результатами комбинаций человеческих — это объясняется нашей неспособностью выявить тончайшие отличия в человеческих комбинациях, которые никогда не повторяются идентичным образом. Огонь есть огонь, и стружки есть стружки, но никакие два человека никогда не были и не будут совершенно одинаковыми; малейшее различие может полностью изменить условия задачи. Нужно накопить бесконечное количество зарегистрированных результатов, прежде чем мы сможем делать полноценные прогнозы по поводу будущих комбинаций; при этом достойно удивления, насколько уверенно мы уже сейчас можем судить о человеческом поведении — и несомненно, что чем старше мы становимся, тем уверенней судим, как персона будет себя вести в конкретных обстоятельствах; но ничего подобного не было бы, если б человеческое поведение не подчинялось определенным законам — а с тем, как они работают, мы всё лучше знакомимся на собственном опыте.

Если вышесказанное верно, методичность и повторяемость, которые присущи работе машин, не являются доказательством отсутствия в них жизненного начала или, по крайней мере, зачатков, из которых может развиться новая фаза жизни. На первый взгляд, паровой двигатель, даже будучи полностью исправен, поставлен на рельсы и запущен в работу, сам по себе не способен начать двигаться по железнодорожной колее; тогда как машинист, управляющий паровозом, может привести его в движение когда угодно; то есть у первого в действиях нет спонтанности и отсутствует свободная воля, у второго же то и другое в наличии.

До известной степени так и есть; машинист может заглушить двигатель, стоит ему захотеть, но в реальности ему этого хочется только в определенных пунктах, указанных ему другими, или в случае, если на пути обнаружится неожиданное препятствие и вынудит его. Хотение его не спонтанно; его со всех сторон обступает невидимый хор влияний, который оставляет ему только одну возможность — действовать так, а не иначе. Заранее известно, какой силой должны быть наделены эти влияния, как заранее известно, сколько угля и воды необходимо для двигателя; и любопытно отметить, что факторы, призванные оказать влияние на машиниста, имеют тот же характер, что и призванные повлиять на двигатель — это пища и тепло. Машинист подчиняется начальству, ибо получает от него пищу и тепло, и если его перестанут обеспечивать тем и другим или обеспечат в недостаточном количестве, он прекратит управлять паровозом; подобным же образом двигатель перестанет работать, если питание его будет недостаточным. Единственное отличие в том, что человек осознаёт свои нужды, а двигатель (если еще не отказался работать), судя по всему, нет; но это до поры до времени, о чем уже говорилось выше.

Соответственно, поскольку стимулы, побуждающие машиниста к работе, обладают необходимой мощью, не бывало случая (или случай этот маловероятен), чтобы работа вверенного человеку двигателя прекратилась из-за его, человека, разгильдяйства. Однако в принципе такое может случиться; может даже случиться, что двигатель выйдет из строя; но если поезд останавливается по тривиальной причине, за этим всегда стоит факт, что либо сила необходимых воздействий была неверно рассчитана, либо свойства человека были не до конца учтены — т. е. мы имеем дело со случаем, подобным поломке двигателя из-за скрытого технического дефекта. Но даже и тогда о спонтанности не может быть и речи; к такого рода происшествию приводят конкретные факторы; спонтанность же — всего лишь слово, означающее, что человеку неведома воля богов.

Не логично ли сделать вывод, что спонтанности нет и у тех, кто стимулирует работу машиниста?»

Здесь следует довольно мутное рассуждение; я счел за лучшее его опустить. Автор продолжает:

«Всё сводится к тому, что различие между жизнью человека и машины имеет более количественный, нежели качественный характер, хотя и в качественных различиях нет недостатка. У животного интуиция в отношении непредвиденных обстоятельств развита куда лучше, чем у машины. Машина обладает куда меньшей гибкостью и изменчивостью; круг совершаемых ею действий ограничен; ее сила и точность в ее сфере деятельности — сверхчеловеческие, но если перед ней встает дилемма, она пасует; когда в ее работе возникают помехи, она, бывает, теряет голову и идет в разнос, подобно буйнопомешанному в припадке ярости; но нужно опять вспомнить, что машины находятся на стадии младенчества; они всего лишь скелеты, еще не обросшие мускулами и плотью.

Велико ли число неожиданностей, к встрече с которыми подготовлена устрица? Их ровно столько, сколько есть ситуаций, в каких она, вероятней всего, может оказаться, — и не более. То же верно и для машин — да и для человека. Перечень несчастных случаев, ежедневно происходящих с человеком из-за недостаточной подготовленности, более-менее совпадает с аналогичным списком для машин; и опыт каждого дня позволяет им чуть лучше подготовиться к встрече с непредвиденным. Подумайте о чудесных приспособлениях для саморегуляции и самонастройки, которые ныне включены в состав парового двигателя, посмотрите, как он сам себе подает масло, как сообщает тем, кто его обслуживает, о своих потребностях, как посредством клапанов регулирует применение силы, как накапливает энергию и создает инерционный момент с помощью махового колеса, посмотрите на вагонные буфера, посмотрите, как все эти усовершенствования одно к одному подобраны, чтобы обеспечить бессрочную защиту от всех неожиданностей, грозящих машине бедой, — а потом подумайте о грядущей сотне тысяч лет и о совокупном результате, который принесут эти годы неуклонного прогресса, если только человек не очнется, не осознает свое положение и не поймет, что своими руками готовит себе гибель[36].

Ужасно, что человек так долго оставался слеп. Поставив себя в зависимость от энергии пара, он предался преумножению и распространению машин, ее использующих. Разом отказаться от ее применения не значит просто вернуться в то состояние, в каком мы находились до того, как начали ее использовать; нас ждет всеобщая катастрофа и период анархии, подобного которым мы не знали — все равно как если бы население вдруг удвоилось, а дополнительных источников питания не появилось. Воздух, которым мы дышим, не более необходим для нашей чисто животной жизни, чем машины, на чью мощь мы полагались, наращивая численность народонаселения, необходимы для цивилизации; машины потрудились над человеком, они и сделали человека человеком, как человек трудился, создавая орудие за орудием, и создал машинное царство; но теперь мы стоим перед альтернативой и должны сделать выбор: либо нынче же претерпеть тяжкие страдания, либо стать свидетелями того, как нас постепенно вытесняют наши создания, и в конечном счете занять по сравнению с ними положение не выше того, какое звери полевые[37] занимают по отношению к нам.