Сэмюэл Батлер – Едгин, или По ту сторону гор (страница 43)

В этом и состоит главная опасность. Многие, похоже, склонны без возражений принять столь позорное будущее. Они говорят: хотя человеку суждено стать для машин тем же, чем лошадь и собака являются для нас, он продолжит существовать, и ему, возможно, будет даже приятней жить в качестве прирученной скотины под благодетельной властью машин, чем в нынешнем диком состоянии. К домашним животным мы относимся с большой добротой. Мы обеспечиваем их всем, что считаем для них наилучшим, и не может быть сомнения: то, что мы употребляем в пищу их мясо, не уменьшает, а увеличивает их довольство жизнью. Подобным образом есть основания надеяться, что машины станут обходиться с нами по-доброму, ибо их существование будет в огромной степени зависеть от нашего; они будут править нами железной рукой, но употреблять нас в пищу не будут; наш труд потребуется им не только для производства новых машин и для воспитания их молодежи, но и для повседневного их обслуживания; мы будем готовить им пищу и кормить их, возвращать им здоровье, если они заболеют, и либо хоронить их мертвецов, либо перерабатывать ушедших из жизни членов их сообщества, дабы их механическое существование обрело новые формы.

Сама природа движущей силы, чья работа обеспечивает прогресс машин, исключает возможность пренебрежительного отношения к человеческой жизни, равно как порабощения людей. Кстати, рабы вполне довольны жизнью, если имеют хороших хозяев, да и революция машин в наше время не случится; вряд ли случится она и через 10 000 лет, и даже спустя десятикратно больший срок. Разумно ли тревожиться из-за маловероятного события, столь отдаленного во времени? Человек — животное не слишком сентиментальное, когда затрагиваются его материальные интересы, и хотя найдутся пылкие души, которые, окинув себя горестным взором, проклянут судьбу за то, что не родились паровыми двигателями, а все же человечество в массе своей без лишних разговоров согласится на любую сделку, которая обеспечит его лучшей пищей и одеждой за меньшую цену, и не пойдет на поводу у беспочвенных подозрений только из-за того, что для него якобы возможен иной удел, более славный, чем тот, что стал привычным.

Сила привычки огромна, изменения же будут происходить столь постепенно, что понятия человека о том, какое положение надлежит ему занимать, никогда не будут грубо потрясены; рабство подкрадется бесшумно, незаметно; желания человека и машин никогда не вступят в такое противоречие, чтобы привести к столкновению. Среди машин война будет идти вечно, но им и здесь нужен человек как посредник, чьими руками борьба преимущественно и будет вестись. В сущности, нет оснований беспокоиться о будущем счастье человека, доколе он приносит машинам пользу; люди могут стать низшей расой, но жизнь их будет куда благополучней нынешней. А коли так, разве не глупо и не абсурдно завидовать благодетелям? И не справедливо ли будет обвинить нас в крайней недальновидности, если мы откажемся от преимуществ, какие иным путем получить не сможем, лишь из-за того, что они будут сопряжены с еще большей выгодой не для нас, а для других?

С теми, кто прибегает к подобным аргументам, у меня нет ничего общего. Я с равным ужасом отшатываюсь как от представления о том, что человеческий род когда-нибудь будет вытеснен и превзойден иной расой, так и от веры в то, что предками моими — пусть и в отдаленнейший период времени — были не человеческие, а иные создания. Если б я поверил, что тысячу тысяч лет назад хоть один из моих предков принадлежал к иному виду, чем я, я бы потерял самоуважение, и жизнь утратила бы для меня интерес и прелесть. То же самое чувство испытываю я и к потомкам и верю, что чувство это однажды станет всеобщим и страна решится раз и навсегда остановить любой механический прогресс и уничтожить всё, что было достигнуто за последние 300 лет. На большем я не настаиваю. Можно не сомневаться, что мы вполне обойдемся оставшимся, и хотя я бы предпочел, чтобы разрушению подверглось также созданное в течение предыдущих 200 лет, однако сознаю необходимость компромисса и настолько пожертвую личными убеждениями, что соглашусь на 300 лет. Меньшего будет недостаточно».

Так завершалась теоретическая атака, которая привела к разрушению машин в стране Едгин. Была только одна серьезная попытка на нее ответить. Автор ее утверждал, что машины следует считать частью физической природы человека и что они не что иное, как его экстракорпоральные конечности. Человек, говорил он, это «механизированное млекопитающее». Низшие животные держат конечности, так сказать, дома, они принадлежат исключительно их телам, но у человека много таких, что не привязаны к телу и расположены обособленно, в различных частях мира — иные под рукой, для повседневного пользования, другие за сотни миль. Машина есть дополнительная конечность — в этом суть, начало и конец механизации. Собственными конечностями мы пользуемся так же, как машинами; нога — тот же деревянный протез, но настолько совершенный, что такой никакому мастеру изготовить не под силу.

Понаблюдайте за землекопом с лопатой; правое предплечье искусственно удлинено, а кисть играет роль сустава. Круглая головка на конце черенка лопаты похожа на нарост в конце плечевой кости, сам черенок — дополнительная кость, а железное полотно — форма кисти, позволяющая ее обладателю вскапывать землю методом, какой его кисти недоступен. Совершенствуясь таким путем (на что животные неспособны), иначе говоря, «позаботившись о том, чтобы прибавить себе росту хоть на локоть»[38] — в условиях, над которыми у нее нет даже видимости контроля, — цивилизация озарила род человеческий: с течением времени возникли общественные учреждения, традиции дружества и товарищества, наука «неразумия» и склад ума и образ мыслей, которые так высоко поднимают человека над животными.

Развитие цивилизации и механический прогресс шли рука об руку, поддерживая друг друга; начало всему было положено, когда человек научился пользоваться палкой, а поиск удобств и выгод обеспечил непрерывность движения вперед. Фактически, внедрение машин есть тип развития, с помощью которого человеческий организм активно прогрессирует, и каждое новое изобретение служит прибавкой к ресурсам тела. Пользование «набором конечностей» возможно для всех, у кого хватает денег на покупку железнодорожного билета, ибо поезд — это семимильные сапоги, которые одновременно могут надеть 500 человек.

Единственная серьезная опасность, которую предвидел писатель, состояла в том, что машины настолько нивелируют разницу в физических и умственных способностях людей и настолько ослабят конкуренцию, что многие физически ущербные лица окажутся скрытыми в массе и передадут ущербность потомкам. Он боялся, что избавление человека от нынешних нагрузок может вызвать вырождение человеческого племени и в конце концов тело станет чистым рудиментом, а человек превратится в душу и приложенный к ней набор механизмов, в высокоумный, но бесстрастный источник и элемент механического действия.

«Много ли в жизни ситуаций, когда мы можем обходиться без вынесенных за пределы тела конечностей! Наше физическое состояние меняется в зависимости от времени года, возраста, улучшения или ухудшения материального благополучия. Если на улице ненастье, мы вооружаемся органом, который принято именовать зонтиком и который предназначен для защиты одежды или кожных покровов от вредного воздействия дождя. Сегодня у человека есть много экстракорпоральных членов, которые для него куда важнее, чем наличие густой шевелюры, и уж во всяком случае важнее бакенбард. Память его обращается к записной книжке. С возрастом он становится все более сложносоставным, на носу появляются приспособления для улучшения зрения, многие обзаводятся искусственными зубами и волосами; а если человек относится к состоятельным, то имеет в распоряжении большой ящик на колесах, пару лошадей и кучера».

Этот писатель ввел в обиход оценку людей в лошадиных силах и придумал классифицировать их по родам, типам, видам и подвидам, присвоив категориям названия, заимствованные из гипотетического языка и включающие указание на количество конечностей, которыми они могут управлять в любой момент времени. Он показал, что чем ближе люди к абсолютному богатству, тем более высоко и тонко они организованы, и никто, кроме миллионеров, не обладает полным набором конечностей, объединяющих человечество в единое целое.

«Эти мощные организмы, ведущие банкиры и коммерсанты, в течение одной секунды устанавливают связь с особями, принадлежащими к тому же роду, на всем земном пространстве; для их могучих и тонко устроенных душ не существует материальных препятствий, тогда как души бедняков засорены и стеснены в движениях материальным, налипшим на них, как патока облипает мушиные крылья или как зыбучий песок засасывает человека: их глухим ушам нужны дни и недели, чтобы расслышать то, что издалека сообщает им собрат, в то время как у более высокоорганизованных классов на это уходит секунда. Кто станет отрицать, что тот, чья идентичность определяется тем, что в его распоряжении находится литерный поезд, и кто может поехать, когда ему заблагорассудится, туда, куда пожелает, есть личность более высокоорганизованная, чем тот, кому пожелать подобного могущества — все равно что пожелать обзавестись птичьими крыльями (и с теми же шансами получить желаемое), и у кого ноги — единственное средство передвижения? Этот старый враг философов, материя, субстанция, губительная в основе и по существу, петлей сжимает шею бедняка и душит его, но для богатого материя нематериальна: тщательно продуманная организация экстракорпоральной системы освобождает душу.