Сэмюэл Батлер – Едгин, или По ту сторону гор (страница 41)

Возможно, репродуктивная система будет во многих отношениях построена на принципе делегирования функций. Лишь некоторые классы машин будут способны к „деторождению“, остальные займутся исполнением других функций в механическом сообществе, как большинство муравьев и пчел не имеет отношения к размножению, но, будучи занято добыванием и хранением пищи, и не думает о продолжении рода. Не стоит ожидать, что в случае машин осуществится полная или даже близкая параллель — ее нет сейчас, а вполне вероятно, не будет и никогда; но разве недостаточно аналогии, правомерной уже сегодня, чтобы заставить нас всерьез тревожиться о будущем и счесть долгом истребить зло в зародыше, пока мы еще в силах? Машины могут, в пределах своих возможностей, производить на свет машины любого типа, независимо от того, насколько те отличны от них самих. В будущем каждому типу машин, вероятно, будет соответствовать группа машин-производителей, и наиболее сложные машины будут обязаны существованием не двум родителям, а их множеству.

Мы заблуждаемся, считая сложно устроенную машину единой сущностью; это целый город или сообщество, каждый житель или член которого принадлежит к отдельному виду, принесенному, яко плод, по роду своему[35]. Мы смотрим на машину как на единое целое, мы называем ее особым именем и индивидуализируем ее; мы смотрим на собственные конечности и знаем, что сочетание частей формирует индивидуальность и что формирование это происходит в едином и обособленном центре репродуктивного действия; поэтому мы предполагаем, что репродуктивное действие, осуществляемое вне единого центра, невозможно; но предположение это ненаучно, и факта, что ни один паровой двигатель никогда не был полностью изготовлен другим паровым двигателем или парой двигателей того же типа, недостаточно, чтобы мы имели право утверждать, будто у паровых двигателей нет репродуктивной системы. Истина в том, что у любой детали двигателя есть собственный производитель, чья функция — производить на свет такие и только такие детали, тогда как сборка деталей в целое — задача другого отдела механической репродуктивной системы, которая ныне чрезвычайно сложна и труднообозрима во всей полноте.

Сейчас она сложна, но разве не может она стать более простой и четко организованной через сотню тысяч лет? Или через двадцать тысяч? Ибо человек ныне верит, что интересы его лежат именно в этом направлении; он тратит неисчислимое количество труда, времени, умственной энергии, стремясь поднять разведение машин на новый, все более высокий уровень; он уже немало преуспел во внедрении того, что во время оно считалось невозможным, и, кажется, нет пределов тому, что может быть достигнуто в результате накопления улучшений, если они и дальше будут передаваться от поколения к поколению, беспрерывно изменяя конструкцию машин. Всегда следует помнить, что человеческое тело стало таким, какое оно есть, потому что нынешнюю форму ему придали случайности и разного рода перемены, происходившие в течение многих миллионов лет, но никогда его устройство не прогрессировало со скоростью, хоть сколько-нибудь сравнимой со скоростью прогресса машин. Во всей истории с машинами это самый тревожный момент, и потому следует мне простить, что я так часто и настойчиво о нем напоминаю».

Далее следовало длинное и необычайно трудное для перевода отступление, посвященное различным расам и семействам существовавших тогда машин. Писатель пытался подтвердить свою теорию, указывая на ряд сходных элементов во многих машинах различного характера, что служило для обоснования тезиса об их происхождении от общего предка. Он делил машины на роды, подроды, типы, виды, подвиды и т. д. Он доказывал наличие связующих звеньев между машинами, имеющими мало общего, и отмечал, что некогда таких связей существовало гораздо больше, но они отмерли. Он указывал на атавистические наклонности машин и на присутствие во многих из них рудиментарных органов, слаборазвитых и ныне совершенно бесполезных, но свидетельствующих о происхождении от предка, которому функция, ими исполняемая, была полезна.

Я отложил до лучших времен перевод этой части трактата, которая была гораздо длиннее, чем всё приведенное выше. К сожалению, я покинул Едгин прежде, чем смог вернуться к работе, и хотя среди жизненных треволнений сберег перевод и ряд других бумаг, оригиналом трактата мне пришлось пожертвовать. Кошки скребли у меня на сердце, но благодаря этой жертве я выиграл десять минут бесценного времени, и если бы не это, и Аровена, и я неминуемо погибли бы.

Вспоминаю эпизод, связанный с этой частью трактата. Джентльмен, подаривший его мне, попросил показать мою трубку; он внимательно ее изучил, и когда обнаружил маленькую выпуклость на внешней стороне донышка чашки, судя по всему, сильно обрадовался и заявил, что это рудиментарное образование. Я поинтересовался, что он имеет в виду.

— Сэр, — ответил он, — этот орган идентичен ободку на донышке чашки для жидкостей; форма у него иная, а функция та же. Он служил, скорей всего, для того, чтобы от жара внутри трубки не портилась поверхность стола, на который трубку клали. Если вам случится заглянуть в историю курительных трубок, вы увидите, что у ранних образчиков эта выпуклость имела другую форму. Она была шириной во всё донышко и плоской, так что, когда трубку курили, трубку можно было опускать на стол, и следов не оставалось. То ли это нужно, то ли не очень — так и не решили, и функция выродилась в рудимент. Я бы не удивился, если бы с течением времени этот бугорок претерпел дальнейшие изменения и принял форму декоративного листка или спирали, или даже бабочки, а в каких-то случаях он, вероятно, попросту отомрет.

Вернувшись в Англию, я навел справки, и оказалось, что мой едгинский приятель был прав. Возвратимся, однако, к трактату; перевод мой возобновляется со следующего места:

«Давайте вообразим, что в отдаленную геологическую эпоху ранняя форма растительной жизни, наделенная способностью мыслить, размышляет о первых шагах зародившейся одновременно с нею жизни животной и, в упоении от собственной проницательности, предвкушает, как в один прекрасный день животные перестанут быть животными и превратятся в такие же, как она, „настоящие“ растения. Разве такое предположение более ошибочно, чем наше, когда мы воображаем: раз жизнь машин столь отлична от нашей, никакая более высокая, чем наша, фаза жизненного развития невозможна; или: поскольку механическая жизнь ничего общего с нашей не имеет, это вовсе и не жизнь?

Однако я слышал, как говорят: — Допустим, насчет жизни вы правы, и паровой двигатель обладает собственной мощью, но ведь никто не скажет, что он обладает волей? — Увы! Если мы вдумаемся, то увидим, что этот аргумент не опровергает гипотезы, согласно которой паровой двигатель есть одна из зачаточных форм новой фазы жизни. Кто во всем этом мире, как и в иных мирах за его пределами, обладает собственной волей? Только Тот, кто Неведом и Неисповедим!

Человек есть равнодействующая всех сил, оказывавших на него влияние, как до рождения, так и после. Все эти силы нашли в нем отражение. Его деятельность в любой момент зависит исключительно от его физической конституции и от интенсивности и направления воздействий, которым он подвергался и подвергается. Некоторые из этих сил уравновешивают друг друга; но каков он по природе, каковы прежние и нынешние внешние воздействия, на него влияющие, таковы будут и его поступки — и совершать их он будет с той же неизменностью и регулярностью, как если бы был машиной.

Полного понимания этого у нас нет, нам недоступно доскональное знание ни натуры человека, ни совокупности сил, на него действующих. Мы владеем лишь частичным знанием и неспособны составить общее суждение о человеческом поведении, разве что приблизительное; мы категорически отрицаем, что оно подчиняется непреложным законам, и объясняем его по большей части характером человека и влиянием случая, удачи, фатума; но всё это только слова, посредством коих мы избегаем признания в неведении; стоит поразмыслить, и мы поймем, что даже самые дерзкие фантазии и изощренные умозаключения принесут нам именно те и только те плоды, какие и должны были принести — не могли не принести, и в момент их обретения поймем, что это такая же неизбежность, как неизбежно падение сухих листьев, отряхиваемых ветром с дерев.

Будущее зависит от настоящего, а настоящее (чье существование есть всего лишь один из компромиссов, которыми полна человеческая жизнь — ибо „настоящее“ живет лишь с молчаливого согласия прошлого и будущего) зависит от прошлого, тогда как прошлое неизменно. Единственная причина, по которой мы не можем видеть будущее так же ясно, как прошлое, в том, что мы знаем слишком мало о реальном прошлом и реальном настоящем; и то и другое слишком громадно для нас, иначе будущее, в мельчайших деталях, предстало бы нашему взору, и мы утратили бы чувство настоящего времени из-за ясности, с какой видим прошлое и будущее; возможно, мы даже утратили бы способность отличать одно время от другого; однако это уже не относится к делу. Нам известно только, что чем больше мы знаем о прошлом и настоящем, тем легче нам предсказать будущее; и что человеку и в голову не придет сомневаться в точности своего видения будущего, если он полностью осведомлен о прошлом и настоящем и знаком с последствиями подобного прошлого и подобного настоящего по примерам из предшествующей жизни. Он знает, что должно произойти, и делает на это ставку.