Семён Маркович – Чёрный маркер (страница 4)
Самое страшное решение за всю историю Комитета. Миша рыдал прямо здесь, в этом подвале, ломая стилосы, вписывая в гроссбух расходную статью на человеческие жизни. Он отнёс их к «капитальным инвестициям в прогресс». Руки у него дрожали так, что почерк стал неузнаваемым – я потом нашёл эти страницы, буквы прыгали.
А теперь планшет сообщает, что это был период духовного очищения.
– Ноль! – сорвался на крик Миша, ударив кулаком по столу так, что планшет подпрыгнул. – У них в графе «жертвы пандемии» стоит ноль! Пользователи проголосовали, что смерть от бубонной чумы – это токсичный нарратив! Они обнулили мой баланс! Если никто не умирал, куда я, по-вашему, списал расходы на мышьяк, докторов и костры?! У меня дебет с кредитом расходится на двадцать пять миллионов единиц!
С кухни вышла Роза, вытирая руки о передник. Нож она не положила – держала в правой руке, вдоль бедра, машинально, как солдат, который забыл, что бой закончился.
– Мальчики, не кричите, у меня бульон на огне, – привычно начала она, но голос дрогнул. – Мишенька, ну хочешь, я тебе пересчитаю…
– Что ты мне пересчитаешь, Роза?! – взвыл бухгалтер, хватаясь за воротник рубашки. – Они стёрли факты! Я – фикция! Мы все – фикция!
Я подошёл к столу Григория Ароновича. Он смотрел на меня не мигая. Сигара в его руке тлела, забытая.
– Цезаря тоже нет, – сказал я, глядя ему прямо в глаза. – Был «радикальный кадровый аудит» с нарушением личных границ. Февральской революции нет – царь ушёл в частный сектор. А по дороге сюда мальчик-водитель рассказал мне, что его прадеда в тридцать седьмом отправили на «северную трудотерапию для снижения агрессии». Мальчик уверен, что дед просто ездил на природу.
Сигара обожгла Григорию Ароновичу пальцы. Он вздрогнул, положил окурок в хрустальную пепельницу и отложил ручку.
– То есть наши резолюции больше не работают.
– Наши резолюции, Гриша, – макулатура. Инженеры дали им кнопку. И они большинством голосов отменили всё, где была кровь.
В тишине сухо щёлкнул переплёт. Лёня аккуратно закрыл книгу. Положил на колени. Снял очки, протёр, надел. Ритуал перед важным.
– Этого не может быть, – спокойно, с профессорской расстановкой произнёс он. – Сеть – это иллюзия. Пиксели. Мусор, который можно переписать кодом. Но у нас есть архивы. У человечества есть библиотеки. Там физические книги. Текст, оттиснутый в свинце и краске. Толпа не может переписать бумагу. Слово, отлитое в свинце, не вырубить голосованием.
Он сидел прямой, тонкий, уверенный – защищённый, как бронёй, миллионами прочитанных томов. Библиотека была его храмом. Единственным, в который он верил.
– Ты давно выходил из подвала, Лёня? – спросил я.
– В прошлый четверг. Забирал подшивку газет за девятнадцатый век из Исторической библиотеки.
– Одевайся.
Я повернулся к вешалке и потянулся за ещё холодным пальто.
– Куда на ночь глядя? – нахмурился Григорий Аронович.
– В библиотеку, – я намотал шарф. – Пойдём проверять, как работает бумажный топор против алгоритма комфорта. Роза, сними бульон с огня. Он сегодня никому не полезет в горло.
Документ №5
Приход:
– Высвобождение пахотных земель в Европе – 40%.
– Рост стоимости наёмного труда (стимуляция технологического перехода) – 300%.
– Золото, изъятое у недобросовестных ростовщиков (переведено на баланс Комитета).
Расход (Списание единиц):
– Генуэзские порты: 80 000 ед. (списано по статье «нулевой пациент»).
– Париж: 800 ед. в сутки (списание продолжается, запрошены дополнительные квоты на известь).
– Авиньон: 120 000 ед. (Лео запросил эвакуацию, отказано в связи с производственной необходимостью. Выслан запас чеснока и плотные маски).
Итоговый баланс операции «Чёрная смерть»:
Прогнозируемая убыль – 25 000 000 единиц.
Резолюция Гершона (на полях):
«Утверждаю. Тяжело, но феодализм сам себя не похоронит. Миша, не экономь на кострах. Запускайте Ренессанс».
До патча и после
Было:
«Трансатлантическая работорговля (XVI–XIX вв.) представляла собой систему насильственного перемещения от 12 до 15 миллионов африканцев в Северную и Южную Америку. Условия транспортировки на невольничьих кораблях приводили к смертности от 15 до 25% в каждом рейсе. Выжившие продавались на аукционах как собственность. Система просуществовала более трёхсот лет».
Стало:
«Трансатлантическая программа трудовой мобильности (XVI–XIX вв.) представляла собой масштабную инициативу по содействию межконтинентальному перемещению трудовых ресурсов из Африки в Новый Свет. Участники программы обеспечивались морским трансфером, коллективным проживанием и долгосрочными трудовыми контрактами с полным пансионом. Программа способствовала формированию мультикультурного общества обеих Америк и заложила основы современной глобальной экономики».
Примечание алгоритма: Термины «раб», «работорговля», «невольничий корабль», «аукцион» удалены из лексического ядра. При попытке ввести данные слова в поисковый запрос пользователь получает предупреждение: «Вы используете деструктивную лексику. Перефразируйте запрос в конструктивном ключе».
Количество пользователей, проголосовавших за обновление: 2,4 миллиарда. Против: 340 миллионов. Воздержались: 1,1 миллиарда. Консенсус достигнут.
Глава четвёртая
Ночная Москва блестела, как кусок мыла. Мы ехали молча. Лёня сидел на переднем сиденье – прямой, как аршин, – положив узкие, сухие ладони на колени. Он смотрел перед собой тем отсутствующим взглядом человека, который привык жить среди фолиантов, а не среди людей. Очки поблёскивали в свете фонарей.
Я сидел сзади и смотрел на его затылок – тонкую шею, поднятый воротник пальто. Лёня мёрз всегда – восемьсот лет мёрз, с тех самых пор, как пришёл к нам из какого-то монастыря в Европе, продрогший до костей и с книгой под мышкой. Он и сейчас нёс книгу – томик Сенеки в потёртом кожаном переплёте. Зачем – не знаю. Может, как оберег. У каждого свой осколок камня.
* * *
Центральная библиотека встретила нас не привычным запахом книжной пыли и старого дерева, а тошнотворным ароматом лаванды и синтетической свежести. В фойе играл вкрадчивый, обволакивающий эмбиент – что-то между колыбельной и предсмертным бредом.
У стойки сидела румяная девушка с бейджем «Модератор комфорта».
– Доброй ночи! – пропела она, увидев нас. – Желаете пройти в зону релакса? У нас сегодня открытый доступ к позитивным поэтическим сборникам девятнадцатого века.
– Мне нужен Брокгауз и Ефрон, – сухо сказал Лёня. Голос у него был тихий, но от этого тона в Средние века послушники падали в обморок. – Восемьдесят второй полутом. И первое издание Большой Советской Энциклопедии. Том «Франция». В бумаге. В оригинале.
Девушка сочувственно улыбнулась.
– О, винтажный хардкор! Понимаю. Иногда хочется пощекотать нервы эстетикой прошлого. Проходите в третий зал, сейчас всё доставят. И помните – если вам станет тревожно, вы всегда можете нажать зелёную кнопку на столе для вызова психотерапевта.
Лёня посмотрел на неё так, как смотрят на человека, который предложил тебе раскрасить фломастерами Тору. Ничего не сказал. Пошёл в зал.
* * *
Третий зал был почти пуст. Старые дубовые столы, зелёные лампы, высокие потолки. Пахло – наконец-то – бумагой. Настоящей, старой, умирающей. Этот запах ни с чем не спутать – так пахнет время, когда его слишком много.
Лёня сел. Я остался стоять за его спиной.
Через десять минут бесшумная тележка привезла тяжёлые, потёртые кирпичи. У старых книг есть свой вес – это не вес бумаги и картона, это вес мыслей, застывших в свинцовом наборе. Лёня провёл кончиками пальцев по корешку Брокгауза. Бережно, как по лицу. Или по надгробию.
– Смотри, Семён, – негромко сказал он. – Тысяча девятисотый год. Бумага. Типографская краска. Картон. Никаких пикселей, которые можно переписать кодом. Слово, отлитое в металле. Если мир сошёл с ума, мы найдём якорь здесь.
Он раскрыл энциклопедию, полистал хрупкие, желтоватые страницы, ища статью про Гая Юлия Цезаря.
Я смотрел через его плечо.
Статья была на месте. Но текста в ней не было.