Семён Маркович – Чёрный маркер (страница 6)
Мы вошли вчетвером. Лёня остался в подвале – после библиотеки он не мог встать с кресла. Миша сидел рядом, обхватив голову руками, и считал то, чего больше не существовало.
Григорий Аронович – в неизменном твидовом пальто. Я – с руками в карманах, правая сжимала осколок камня. Жанна, у которой под курткой лежала монтировка на случай, если придётся бить проекторы. И впереди, как ледокол, шла Роза Марковна.
В руках у неё была большая клетчатая сумка – из тех, с которыми челноки мотались в Турцию в девяностые. Сумка подозрительно шевелилась и глухо кудахтала.
Мы заняли центральный стол, прямо под голографическим водопадом. Люди за соседними столиками вежливо отодвинулись. Их умные очки, видимо, просигнализировали о приближении объектов с нестабильным эмоциональным фоном.
Роза молча поставила сумку на бамбуковый стол. Расстегнула молнию. Достала большую разделочную доску – деревянную, исцарапанную, пропитанную тысячей обедов. Положила рядом тесак из углеродистой стали. Тот самый, которым рубила кости ещё в Киеве. На лезвии была щербина от бараньего мосла – я помнил этот мосол, Роза варила из него холодец на Хануку то ли в семнадцатом веке, то ли в восемнадцатом. Впрочем, неважно.
Затем она сунула руку в сумку и вытащила живого, огромного, деревенского рыжего петуха.
Петух заорал.
Это был не звук из динамика. Первобытный, хриплый, оглушительный вопль живого существа, пахнущего навозом, страхом и деревней. Запах грязных перьев мгновенно перебил ваниль и матчу. В эко-кластере запахло курятником, жизнью и скорой смертью.
Тишина. Люди замерли со стаканчиками смузи у ртов.
– Ну, с Богом, – буднично сказала Роза.
Перехватила петуха за крылья, прижала к доске и коротким, профессиональным ударом тесака отрубила ему голову.
Кровь брызнула. Ярко-красная, горячая, настоящая. Залила бамбуковый стол, забрызгала мою куртку, попала на белые кроссовки парня за соседним столиком. Обезглавленное тело вырвалось из рук и забилось на полу, разбрасывая кровавые перья по эко-плитке. Глухой, мокрый, живой звук, который нельзя отредактировать.
Мы ждали паники. Ждали крика, обмороков, полиции. Ждали, что они наконец увидят – настоящую, неэкологичную, невыносимую смерть. Я напряг мышцы. Жанна перехватила монтировку.
Никто не шевельнулся секунд десять.
Парень с забрызганными кроссовками медленно достал смартфон.
– Вау, – прошептал он. – Какая мощная деконструкция пищевой цепи.
Девушка за соседним столиком подняла телефон, снимая конвульсии петуха на полу.
– Это же иммерсивный перформанс! Гениально! Они показывают травму матери-природы через призму геронтологического отчаяния! Посмотрите на эту актрису в фартуке – сколько боли в её глазах!
Сотни людей встали со своих мест. Никто не кричал. Никто не звал полицию. Они обступили нас плотным кольцом, наводя камеры на лужу крови, на Розу с тесаком, на оцепеневшего Григория Ароновича.
– Осторожно, не наступите на био-инсталляцию! – крикнул кто-то.
– А кровь настоящая? Пахнет как настоящая! Какая потрясающая работа с реквизитом!
– Ставлю пять баллов социального рейтинга этим художникам!
Аплодисменты. Нас фотографировали, нам улыбались. Розу снимали крупным планом, просили поднять тесак повыше. Их глаза были пустыми и радостными.
Монтировка со звоном выпала из рук Жанны. Она смотрела на аплодирующую толпу так, словно её расстреляли в упор, а вместо пуль из винтовок вылетели конфетти.
Я посмотрел на Григория Ароновича. Лицо Председателя, пережившего тридцать веков, стало серым, как пепел.
Мы не проиграли бой. С нами просто отказались воевать.
Роза вытерла тесак о передник. Бросила в сумку. Подняла доску. Движения были точные, привычные – руки работали сами, как работали тысячу лет. Но лицо – я видел его в профиль – было таким, какого я не видел никогда. Даже в Ленинграде. Даже когда она носила воду по обстреливаемому проспекту. Тогда ей было страшно. Сейчас ей было никак.
– Пойдёмте домой, мальчики, – негромко сказала она. – Здесь больше нечего делать.
И Комитет, сопровождаемый восторженными вспышками смартфонов, побрёл к выходу. За нами по эко-плитке тянулся кровавый след от сумки. Кто-то уже фотографировал его, подбирая ракурс.
Документ №7
Поздравляем с невероятным успехом!
Ваш иммерсивный арт-перформанс «Деконструкция Пищевой Цепи: Кровь и Бамбук» в Центральном Эко-Кластере попал в топ-3 глобальных трендов! Пользователи оценили вашу глубокую иронию над архаичными практиками мясоедения.
Видео с «отрубанием головы роботу-петуху», истекающему биоразлагаемой краской, набрало 45 миллионов просмотров за два часа.
– Ваш рейтинг социального одобрения повышен до статуса «Гуру Эмпатии».
– На ваши счета зачислено по 100 000 баллов Осознанности.
– К вам поступило 412 запросов от ведущих галерей современного искусства на повторение перформанса.
Продолжайте делать этот мир ярче и безопаснее!
Корзина для образцов
Было:
«Витрина содержит корзину для сбора отрубленных кистей рук. Использовалась надсмотрщиками на каучуковых плантациях короля Леопольда II в Конго (1885–1908). Рабочие, не выполнившие дневную норму сбора каучука, подвергались ампутации кистей. Практика применялась массово: по различным оценкам, за период правления Леопольда население Конго сократилось с 20 до 10 миллионов человек».
Стало:
«Витрина содержит традиционную плетёную ёмкость для сбора биологических образцов. Использовалась в рамках программы мотивации трудовых ресурсов в Свободном государстве Конго (1885–1908). Участники аграрного проекта, показавшие недостаточную продуктивность, проходили процедуру коррекции трудовой дисциплины с элементами физической обратной связи. Программа способствовала интеграции региона в мировую экономику и заложила основы современной каучуковой промышленности».
Примечание алгоритма: Фотографии детей с ампутированными кистями переклассифицированы как «постановочные снимки колониальной эпохи, не прошедшие верификацию». Доступ к оригиналам ограничен. Для просмотра требуется лицензия исследователя уровня 4 и письменное разрешение Департамента ментального здоровья.
Чистый лист
«Ребята, я нашла потрясающую новую практику для заземления!
Вчера ходила в Центральную историческую библиотеку волонтёром на арт-терапию «Чистый лист». Оказывается, в старых бумажных книгах осталось так много токсичных сцен – описания войн, казней, болезней – которые ИИ не может стереть дистанционно. Поэтому они раздают волонтёрам классные широкие маркеры с запахом лаванды и списки страниц.
Ты просто сидишь в тишине, находишь агрессивные абзацы и методично закрашиваешь их чёрным. Это так медитативно! Как будто рисуешь мандалу, только при этом ещё и защищаешь будущих читателей от исторических травм.
Я за два часа «вылечила» целую энциклопедию про какую-то Французскую революцию. Чувствую себя спасительницей мира! Всем рекомендую, маркеры выдают на входе!»
Комментарии:
mindful_warrior_99: «О боже, как я тебя понимаю! Я в прошлые выходные закрасила раздел про Тридцатилетнюю войну. Два часа чистого дзена. Рекомендую включить подкаст о прощении, пока красишь – такой катарсис!»
grandpa_knows: «Девочки, вы закрашиваете первоисточники. Это цензура. Это уничтожение знания».
Eco_Vegan_2004: «@grandpa_knows дедушка, это не цензура, это забота. Цензура – когда запрещают. А мы – лечим. Разницу чувствуете?»
grandpa_knows: «Нет».
Модератор: «Пользователь @grandpa_knows временно заблокирован за токсичное несогласие. Напоминаем: конструктивная критика приветствуется, деструктивная – нет. Разницу определяет алгоритм».
Пепел Гранады
Во дворе Альгамбры пахло мокрым камнем, жасмином – он здесь цветёт даже зимой, упрямая, глупая ветка, не знающая, что ей положено спать, – и чем-то ещё, чему я не сразу нашёл название. Дымом. Тяжёлым, книжным, с привкусом кожи и клея, от которого першит в горле и хочется кашлять.
Они раскладывали свитки на мраморных плитах у фонтана. Того самого фонтана со львами, из которого семьсот лет назад я пил горстью ледяную воду, когда впервые вошёл в эти ворота. Тогда вода казалась мне вкуснее всего, что я пробовал за предыдущие века. Потому что это была вода моего города. Города, который я собирался вырастить.
Семьсот лет. Кордова, Севилья, Толедо – я помню их молодыми, шумными, пахнущими кориандром, горячей медью и свежевыделанной кожей. В Толедо мусульманин, иудей и христианин садились за один стол, и разговор мог длиться до рассвета, и никто не тянулся к ножу, потому что спор о природе Бога интересовал их больше, чем кровь оппонента. Гершон придумал для этого скучное слово – «конвивенция», от латинского convivere, совместное проживание, – и я его возненавидел, потому что нельзя живое, дышащее, тёплое, то, ради чего стоило прожить восемь веков на этой раскалённой земле, запихивать в бухгалтерскую клеточку. Но Гершон всегда любил клеточки.