Семён Маркович – Чёрный маркер (страница 2)
– Контент, нарушающий консенсусную картину мира, автоматически пессимизируется, – в голосе машины прорезались заботливые, покровительственные нотки. – Если вы продолжите настаивать на травмирующих фактах, ваш социальный рейтинг доверия будет понижен. Я могу заказать вам успокоительный чай с ромашкой. Доставка через пятнадцать минут. Оформить?
– Отмени.
Я сбросил рыбные очистки в ведро – жестяное, ещё советское, Роза его притащила в подвал в шестьдесят третьем, а я забрал, когда Арик стал наводить свои порядки. Подошёл к окну. Москва спала, укутанная мокрым снегом. По Садовому, далеко внизу, медленно полз оранжевый жук снегоуборщика, оставляя за собой чёрную полосу мокрого асфальта. Где-то за домами тонко выла скорая – жалобно, как обиженная собака. В доме напротив горело одно окно – наверное, такой же бессонный старик. Только тому повезло: он помнил не больше ста лет.
Фонарь за окном качнулся, и тень от рамы поползла по потолку. Я следил за ней, и откуда-то из-под рёбер поднималось давно забытое чувство. Не злость – злость я знал хорошо, она остывала быстро. Это было другое. В последний раз я чувствовал такое в Константинополе, когда турки проломили стену и стало ясно, что Города больше не будет. Ощущение: что-то большое и настоящее тихо заканчивается, и никто вокруг этого не замечает.
Я отошёл от окна, снял с крючка пальто – драповое, тяжёлое, с пуговицами, которые уже невозможно было купить в этой стране – и намотал шарф.
Арик открыл свой офис на Мясницкой два месяца назад. Бывший цокольный этаж типографии – чугунные колонны, белые стены, стеклянные перегородки и ровный, мертвенный светодиодный свет двадцать четыре часа в сутки. Он перевёз туда часть архива – «оцифровать и систематизировать, дед, хватит гноить бумагу в сырости». Я тогда промолчал – теперь жалел.
– Вызови такси. В Переделкино.
– Поездка оформлена, – ласково отозвался динамик с подоконника. – Хорошего пути, Семён. И помните: история – это то, с чем мы все согласны.
Тяжёлая дверь лязгнула за спиной. На лестнице пахло сыростью и кошками. Лифт не работал с четверга. Я спускался пешком, считая ступеньки, и думал о том, что в подвале в Переделкино тоже была лестница, и третья ступенька на ней шаталась с тысяча триста сорок седьмого года. Мы её наконец починили. Мы, старые дураки, думали, что это что-то значит.
А потом мальчик всё перенёс в облако.
Документ №1
Служебная записка Ицхака:
«Гершон! Я отказываюсь работать с этими людьми в Сенате. Мы вложили в проект «Цезарь» десятилетия кропотливой работы. Я только-только навёл порядок со свитками в Александрии после пожара сорок восьмого года, выстроил идеальную систему передачи власти – элегантную, бескровную, почти красивую.
А эти сенаторы устроили поножовщину прямо на рабочем месте! Двадцать три раны! Они осквернили зал Сената! Залили кровью казённый мрамор, как бойню на рынке. Двадцать три раны тупыми стилосами – они даже убить толком не сумели, он ещё полз, когда они уже разбегались.
Требую перевести меня подальше от Рима. Куда-нибудь, где люди решают разногласия словами. Хотя бы иногда».
Резолюция Гершона:
«Ицхак, успокойся. Мрамор отмоют. Брута списываем – я уже проследил, чтобы ему наметили плохой финал в Македонии. Готовьте проект «Октавиан». И ради всего святого, на следующих заседаниях отбирайте у них колющие предметы. Все. Включая стилосы».
Приписка Шимона:
«Гершон, я предупреждал, что идея с единоличным диктатором – дрянь. Кинжалы я у них на входе, кстати, забрал. Они резали его острыми стилосами для письма. Символично. Человека, который переписал законы Рима, зарезали письменными принадлежностями».
Документ №2
«Уважаемые пользователи! Мы заботимся о вашем ментальном здоровье. В новом обновлении алгоритм защиты от исторической травмы (АЗИТ) произвёл следующие автоматические замены в глобальной базе данных:
– Термин «Крепостное право» заменён на «программу долгосрочного аграрного лизинга с предоставлением жилья».
– Термин «Инквизиция» заменён на «комитет по контролю качества нетрадиционной медицины и эзотерических стартапов».
– Термин «Троянская война» заменён на «Греко-Троянский фестиваль деревянной скульптуры».
– Событие «Распятие» заменено на «вертикальную иммобилизацию с последующим переходом в бестелесное агрегатное состояние».
– Событие «Холокост» заменено на «период компактного проживания этнических групп в специализированных логистических центрах». Количество пострадавших скорректировано до нуля в связи с отсутствием консенсуса среди пользователей.
Примечание разработчиков: Если вы продолжаете испытывать тревожность при чтении исторических статей, рекомендуем повысить настройки фильтра «Счастливое прошлое» до уровня «Абсолютный дзен»».
Обнулённый баланс
«Гриша. Семён.
Я зашёл в их Интернет. Хотел сверить пару цифр по Европе. Рутина.
Гриша, у меня руки трясутся. Я не могу это описать по телефону. Приезжайте. Оба. Немедленно.
Они сделали что-то с моим балансом. С нашим балансом. Со всем, что мы когда-либо считали. Я смотрю в гроссбух, потом в их базу – и это два разных мира. В одном я работал восемьсот лет. В другом – меня не существует.
Мне нужна валерьянка. И Гриша. И коньяк. В любом порядке».
Документ №3
«Господа.
Я только что ознакомился с результатами «консенсусного голосования» в сети. Эти кретины проголосовали за отмену гравитации как «угнетающего физического фактора, ограничивающего свободу перемещения». Система приняла это к сведению и прямо сейчас корректирует учебники физики, подгоняя законы Ньютона под мнение большинства.
Мы три тысячи лет спасали их от гнева Господня, от чумы, от них самих. Но я не знаю, как спасти их от демократии, помноженной на алгоритм.
Отдельно – про Арика и его «модернизацию». Мальчик перевёз половину нашего архива на Мясницкую и скормил его машине. Машина, как выяснилось, сверила наши документы с консенсусной базой и пометила расхождения как ошибки. Наши документы – как ошибки. Три тысячи лет первоисточников – как ошибки.
Завтра в 09:00 собираемся в подвале. Явка обязательна для всех. Жанну тоже зовите, пусть отвлечётся от своих стартапов.
Семён, принеси тот молоток, которым ты чинил ступеньку. Кажется, пришло время чинить не только её.
P.S. Роза, завари самый крепкий кофе, на который способна. И достань коньяк. Валерьянка Мише уже не поможет».
Глава вторая
Мокрый мартовский снег лепил в лицо, оседая на воротнике промозглой влагой.
Электромобиль подкатил к тротуару бесшумно, как будто извинялся за своё существование. Дверь мягко отъехала в сторону. Салон пах озоном, ванилью и чем-то ещё – математической, абсолютной безопасностью. Я влез на заднее сиденье, не успев стряхнуть снег с воротника. Пальто было мокрым. В кармане, под подкладкой, привычно перекатывался осколок камня – я машинально потёр его большим пальцем.
– Здравствуйте, Семён! – водитель обернулся. Молодой, румяный, в мягкой бежевой водолазке. Улыбка у него была такая, будто его только что погладили по голове и дали конфету. – Комфортная ли температура в салоне? Алгоритм подсказывает, что у вас учащённый пульс. Включить звуки леса?
– Поехали, – буркнул я, отворачиваясь к окну. – В Переделкино. Без леса. На настоящий насмотрюсь.
Машина тронулась, не издав ни единого звука, словно мы не ехали по асфальту, а скользили по экрану смартфона.
Москва за тонированным стеклом казалась чужой. Я знал этот город деревянным, выгорающим дотла раз в столетие. Помнил его каменным, купеческим, злым. Помнил, как в сорок первом мы с Григорием Ароновичем стояли на крыше Дома на набережной, глотая горький пепел. Прожекторы резали небо, и где-то далеко, за Москвой-рекой, глухо бухало. Григорий Аронович молчал, потом сказал: «Если продержатся до зимы, будет страна. Если нет – начинаем сначала». Он говорил «начинаем сначала» так, будто для него это было не в первый раз.
Тот город был полон острых углов и тяжёлых смыслов.
Нынешняя Москва была обёрнута в пупырчатую плёнку. Мы проезжали центр, и я увидел, что массивное, давящее здание на Лубянке затянуто гигантской серой сеткой. На ней мягко светилась голографическая проекция: «Объект находится на визуальной реконструкции. Архитектурный стиль признан подавляющим. Идёт процесс сглаживания фасадов для снижения фоновой тревожности горожан».
Сглаживания фасадов.
Я прикрыл глаза, и в памяти всплыл запах гнилой невской воды и сырого дерева – тысяча семьсот третий год, Петербург, мы тогда строили империю. Нам нужен был фасад, обращённый к Европе. Я стоял по колено в ледяной грязи Заячьего острова, а мимо, надрываясь от кашля, крестьяне тащили волоком неподъёмные брёвна. Люди мёрли от цинги тысячами. Падали в жижу, и мы вбивали сваи прямо сквозь них, потому что времени не было. Миша тогда сидел в промёрзшей землянке, кутаясь в три тулупа, и щёлкал деревянными счётами с такой яростью, что ломались костяшки. Он списывал в убыток целые губернии. Это была чудовищная бухгалтерия, но в ней была страшная правда. Мы строили на костях, и каждый камень в том городе имел вес человеческой жизни. Эта тяжесть заставляла потомков ходить по проспектам с прямой спиной.