Был путь, как Млечный, —
раскалён и долог.
Упрямо выл над соснами металл.
Обветренный, прокуренный филолог
военную науку постигал.
Он становился старше и спокойней
и чаще письма матери писал.
Мы говорили: «Отбушуют войны.
Мы по-другому взглянем в небеса.
Сильней полюбим и сильней подружим.
Наш путь, как Млечный, вечно раскалён.
Нам дня не жить без битвы и оружия,
и будет порох словом заменён».
Май 1942
«Я был пехотой в поле чистом…»
Я был пехотой в поле чистом,
в грязи окопной и в огне.
Я стал армейским журналистом
в последний год на той войне.
Но если снова воевать…
Таков уже закон:
пускай меня пошлют опять
в стрелковый батальон.
Быть под началом у старшин
хотя бы треть пути,
потом могу я с тех вершин
в поэзию сойти.
Действующая армия,
1943–1944
Могила пилота
Осколки голубого сплава
Валяются в сухом песке.
Здесь всё:
и боевая слава
И струйка крови на виске…
Из боя выходила рота,
Мы шли на отдых, в тишину
И над могилою пилота
Почувствовали всю войну.
Всю.
От окопов и до тыла,
Ревущую, как ястребок.
И отдых сделался постылым
И неуютным городок.
Мы умираем очень просто,
По нас оркестры не звенят.
Пусть так у взорванного моста
Найдут товарищи меня.
«На снегу белизны госпитальной…»
На снегу белизны госпитальной
умирал военврач, умирал военврач.
Ты не плачь о нём, девушка,
в городе дальнем,
о своём ненаглядном, о милом не плачь.
Наклонились над ним два сапёра
с бинтами,
и шершавые руки коснулись плеча.
Только птицы кричат в тишине
за холмами.
Только двое живых над убитым молчат.
Это он их лечил в полевом медсанбате,
по ночам приходил, говорил о тебе,
о военной судьбе, о соседней палате
и опять о весёлой военной судьбе.
Ты не плачь о нём, девушка, 
