Семен Слепынин – Фарсаны УС № 1-3, 1965 (страница 4)
И Лари-Ла показал нам, как он изображал перед оторопевшими археологами колдуна. Лари-Ла обладал незаурядным актерским талантом, и все мы смеялись от души. Его артистическому успеху способствовал сегодняшний костюм. Он единственный у нас зачастую нарушал форму астронавта. Все мы носили простые, крепкие и удобные комбинезоны, а Лари-Ла питал пристрастие к праздничной одежде, иногда крикливой и сверхмодной. Сегодня вечером, как нарочно, он был в экстравагантном костюме, сильно смахивавшем на одеяние древних колдунов.
— А вот еще один случай…
Но в это время снова раздался трехкратный звон, и все жилые помещения корабля наполнились нежными звуками ночной мелодии. Это своеобразная музыка, ласковая и усыпляющая. В ней слышатся звуки ночной природы — и шелест трав, и мягкое шуршанье морского прибоя.
Лари-Ла сегодня больше ничего не рассказал. Он строг и придирчив, когда дело капается режима.
— Об этом случае завтра, — сказал он.
Все разошлись по каютам. Лишь молодой штурман Тари-Тау остался дежурить у пульта управления.
Вечер в кают-компании мне понравился. Смешно, что у меня возникли какие-то нелепые подозрения. И все же… Все же мне почему-то грустно и немножко не по себе. Почему — и сам не знаю.
Звуки ночной мелодии становятся все нежней и нежней. Невольно слипаются глаза. С завтрашнего дня буду вести дневник систематически. А сейчас спать.
11-й день 109 года
Эры Братства Полюсов
Утро!.. Трудно сказать, что мне больше нравится в нашей строго размеренной жизни — уютно-интимные вечера в кают-компании или бодрые утренние часы.
Проснулся я от громких, медно-звенящих звуков утренней мелодии. В противоположность усыпляющей — ночной — она полна энергии и бодрости, в ней много ликующих, солнечных звуков.
Быстро одевшись, я поспешил в кают-компанию и присоединился к членам экипажа, которые проделывали гимнастические упражнения. После гимнастики мы, весело толкаясь, пошли через узкую дверь в углу кают-компании в кабину утренней свежести.
Кабина утренней свежести — это бассейн, наполненный морской водой и прикрытый сверху серебристой полусферой — экраном. Раздевшись, мы выстроились на песчаном мысе. Было холодно и неуютно. Но вот Али-Ан дотянулся до кнопки у двери. И в миг все преобразилось.
Мы по-прежнему стояли на песчаной отмели. Но перед нами был уже не бассейн, а бескрайний океан. Вода, до этого неподвижная, заколыхалась, и наши голые ноги начал лизать пенистый прибой. Блестящая полусфера превратилась в беспредельный голубой небосвод. Оттуда полились жаркие лучи искусственного солнца, так похожего на солнце родной планеты. Далеко впереди зазеленел островок, покрытый густой растительностью. Подул ветер, чудесный соленый ветер, пахнущий ароматом трав и древних морских приключений…
Здесь, в кабине утренней свежести, мы забывали, что находимся на звездолете, затерянные среди холода безграничных пространств. Каждой частицей своего тела мы ощущали родную планету, чувствовали палящие лучи нашего неистового солнца, слышали стеклянный звон морского прибоя и шелест листвы…
На песчаной отмели становилось жарко. Мы бросились в воду и поплыли наперегонки. Вперед вырвался Лари-Ла. Меня всегда изумлял этот располневший увалень: плавал он превосходно. Я кое-как догнал его. Но далеко плыть нельзя: впереди все же не настоящий морской горизонт, а экран, создающий иллюзию бесконечной стихии.
Когда мы, освеженные и веселые, вышли на песчаную отмель, хлынул теплый дождь, который сменился ультразвуковым душем. Ультразвуковые волны, пронизывая тело, то сжимали, то растягивали каждую клетку организма. Получался исключительно приятный и полезный микромассаж.
Натянув комбинезон, я первым вышел из кабины — вышел бодрым и свежим, как росистое утро. Вслед за мной выскочил Сэнди-Ски. Его густые, мохнатые брови забавно шевелились: Сэнди-Ски испытывал блаженство.
— Словно заново родился, — рассмеялся он. — Кабина мне напоминает остров Астронавтов. Исключительно приятный остров!
— На Зургане ты отзывался об этом острове несколько иначе, — возразил я. — Предполетную подготовку, доказывал ты, астронавт должен проходить в суровых условиях, где-нибудь в пустыне или в горах, а не ча этом тепличном острове, где разнеживается человек, размягчается его воля.
— Я говорил тогда чистейший вздор. Я переменил свое мнение после одного случая. Помнишь?
И Сэнди-Ски заговорил о том, как мы, в порядке спортивной подготовки, пешком пересекли остров Астронавтов.
Сэнди-Ски ушел в рубку внешней связи, а я уселся в кресло перед пультом управления. Сэнди-Ски напомнил почти забытый мною эпизод. Я живо представил этот исключительно трудный переход через остров Астронавтов, вспомнил, как мы преодолевали густые заросли, стремительные реки, скалистые горы. Сэнди-Ски рассказал все скрупулезно точно. И в то же время в его рассказе чего-то не хватало, чего-то конкретного, живого, трепещущего…
На минуту мной снова овладела тревога, снова зашевелились гнусные подозрения, сдобренные изрядной порцией страха — отвратительного, липкого страха.
Надо посоветоваться с Лари-Ла. Ведь мнительность — один из признаков расстройства нервной системы…
Но тогда я был настолько погружен в невеселые мысли, что не услышал, как сзади подошел Али-Ан.
— Извините, капитан. — Али-Ан коснулся моего плеча.
Я обернулся и взглянул в его лицо. Только сейчас я заметил, как постарел Али-Ан. На лбу и около глаз появилось множество морщинок. А ведь вначале полета это был почти юноша.
— В чем дело, Али? Вы хотите сесть в кресло? Ваша очередь дежурить?
— Да. И кроме того, капитан, вам необходимо побывать в рубке внешней связи. Оттуда иногда доносятся едва слышные, но крупные выражения. Сэнди-Ски чем-то недоволен.
И на бледных губах Али-Ана вспыхнула его обычная улыбка, острая, как клинок, с оттенком тонкой и чуть надменной иронии.
Я зашел в рубку внешней связи и застал Сэнди-Ски в сильном гневе. Он отчаянно и виртуозно ругался. Я рассмеялся: все мои недостойные подозрения снова исчезли. Ведь это же Сэнди-Ски! Мой необузданный друг! В полной мере сейчас я мог оценить всю живописность его метафор.
— Что случилось, Сэнди?
— С экраном творится что-то неладное. Видимо, квантовое торможение все же отразилось на его дьявольски нежных блоках.
— Но вчера же он работал.
— Работал на пределе. А сейчас посмотри, какая чертовщина!
Изображение планет на экране двоилось, троилось, было расплывчатым и туманным. Наконец экран совсем погас.
Пришлось позвать бортинженера. Рогус долго просвечивал каждый блок. Наконец, виновато взглянув на нас, сказал:
— Повреждения серьезные. И не в одном, а в нескольких блоках. Ремонт займет два–три дня.
Сэнди-Ски еще раз выругался и, махнув рукой, ушел в рубку управления, к экрану локатора. Но этот экран невелик, да и работал он на ином принципе. На нем видны лишь общие очертания планет.
Почти весь день Сэнди-Ски ходил насупив брови, молча. И только вечером оживился. Он, как и я, до самозабвения любил поэзию. И сегодня вечером, в кают-компании, мы были очевидцами рождения гениального поэта.
А случилось это так. Али-Ан выступил со своим коротким и четким докладом. Лари-Ла лениво пошевелился в кресле и уже открыл было рот, чтобы рассказать очередную смешную историю. Он считал, что смех полезен для членов экипажа, особенно перед сном. Но ему помешал молодой штурман. Тари-Тау встал и смущенно попросил разрешения прочитать свои стихи. Он хотел узнать наше мнение.
— Конечно, читай! — воскликнул Сэнди-Ски, с любопытством глядя на Тари-Тау. — Читай! Мы слушаем.
Мы давно знали, что Тари-Тау, не очень общительный, углубленный в себя юноша, пишет стихи. Но никто у нас ни разу их не слышал.
Штурман вышел на середину кают-компании и сначала робко, а потом все более уверенно стал читать.
Мы были буквально ошеломлены, — ничего подобного никто из нас не ожидал. Стены корабля словно раздвинулись, и мы почувствовали безграничный космос, его ледяное и таинственное дыхание… Стихи таили в себе какую-ту глубокую философию, трудно выразимую обычными словами.
Сэнди-Ски не выдержал и бросился обнимать поэта. Даже Али-Ан, холодный и рассудочный Али-Ан, горячо, искренне поздравил Тари-Тау.
Сейчас, сидя у себя в каюте за клавишным столиком и вспоминая вечер, я испытываю хорошую зависть. Да, я завидую этому мечтательному юноше, почти мальчику. Я тоже иногда пишу стихи. Но какое это убожество по сравнению с поэзией Тари-Тау! Ну что ж, придется примириться с тем, что я всего лишь астронавт и ученый. Великую, сказочную радость художественного творчества я всегда считал привилегией редких счастливцев. Таким оказался и Тари-Тау. Я рад за него.
Прекрасный, незабываемый день пережил я сегодня, начиная с солнечного утра в кабине утренней свежести и кончая вечером. Правда, на минуту я поддался прежнему нелепому страху и тревоге Но я быстро взял себя в руки. А вечер в кают-компании окончательно развеял сомнения.
12-й день 109 года
Эры Братства Полюсов
От наблюдения за планетами мне и Сэнди-Ски пришлось отказаться. Рогус до винтика разобрал аппаратуру экрана внешней связи.
Но у Сэнди-Ски есть занятие. Весь день он ходил по кают-компании и шептал все время стихи Тари-Тау, изредка восклицая по адресу поэта:
— Молодец! Какой молодец! Просто удивил.