Семен Липкин – Рожденный из камня (страница 36)

— Не уезжай сегодня, сынок. Мой золотой перстень стал цвета крови. Это Твой путь отражается в перстне кровавой полосой, твои окровавленные доспехи отражаются в перстне. Не уезжай сегодня. Если поедешь, тебе не миновать беды.

— Ну что же, так и быть, жизнь дается нам не навеки, — ответил матери, улыбаясь, Рожденный из камня. — Но сама посуди, откуда может прийти беда? Нет у меня врагов. Одноглазые истреблены все до одного, с племенами чинтов у нас мир и согласие, а нарты мне братья.

— Все ли нарты братья тебе? Вспомни, сколько зла причинили тебе пятеро завистников! Но я знаю, мой мальчик, — продолжала свою речь Сатаней, — раз ты решился на что-нибудь, то будешь стоять на своем. Об одном прошу тебя: если увидишь на дороге находку, не подбирай. Даже если моя голова, сын мой, будет валяться в пыли, не поднимай ее, заклинаю тебя!

— Почему же я не должен ничего подбирать на дороге?

— Потому что в кровавом блеске моего перстня я различаю какие-то предметы.

— Все это, мать, пустые сны. Не бойся, я вернусь домой целым и невредимым.

— Не пустые это сны, возлюбленный мой, — вмешалась в разговор Адиюх. — Послушайся вещих слов матери, не уезжай сегодня.

Многое знал Сосруко, но не знал он, что предчувствие матери и жены сильней уверенности мужчины, и ускакал на своем Тхожее.

Долго ехал, и вот увидел посреди дороги высокое плодовое дерево. У подножия дерева простые сыромятные чувяки вели борьбу с нарядными чувяками из сафьяновой кожи. Сыромятные чувяки рвались к вершине дерева, а сафьяновые их не пускали. Едва лишь сыромятные вырывались к плодам и листьям, сафьяновые их догоняли и стаскивали вниз. И вот что удивительно: добирались до вершины дерева сафьяновые — листья начинали опадать, плоды сохнуть. А если хоть одному из сыромятных чувяков удавалось добраться до вершины дерева, оно снова расцветало. Пораженный Сосруко приблизился к дереву и рукоятью плетки разбросал чувяки в разные стороны, но чувяки сошлись опять и продолжали свою яростную борьбу.

Сосруко поехал дальше. Долго он думал об этом чуде, пока не увидел другое, не менее удивительное. Он увидел на дороге две старые кадки. Одна была полна светлой хмельной браги, которая переливалась через край, другая кадка была пустая, и кружилась она вокруг кадки, наполненной хмельной брагой. Кружилась, вертелась, переворачивалась, нагибалась к кадке, а та стояла неподвижно, как будто не замечала пустой кадки. Сосруко поднял полную кадку и опрокинул ее над пустой, но ни одна капля хмельной браги не вылилась из полной кадки в пустую.

Сосруко поехал дальше, пораженный этим чудом, но вскоре набрел на новое чудо, не менее удивительное. Он увидел веревку. То она растягивалась во всю длину, то завязывалась в узел. Когда Сосруко приблизился к ней, веревка растянулась, преграждая всаднику путь, но как только нарт поехал дальше, веревка опять завязалась узлом. Сосруко наклонился с седла, схватил веревку за конец и потащил за собою, а потом бросил. Веревка снова завязалась узлом и легла перед Сосруко.

Долго думал Рожденный из камня об этом чуде, пока не увидел новое чудо, не менее удивительное. На дороге он услышал громкий лай. Около кизилового куста лежала старая собака и спала. Кто же лаял? Лаял еще не родившийся щенок, лежавший в утробе матери. Всадник наклонился с коня, чтобы внимательней посмотреть на необыкновенную собаку. День был ясный, весенний, время шло к полудню, но вдруг небо заволокло тучами, поднялась буря, черные вороны слетелись на кусты кизила и стали бить эти кусты своими крыльями. Тяжелый мрак опустился на землю. Куда ехать, где дорогу найти? Зорок был всадник, зорок был и его конь, но ничего они не видели во внезапной всеобщей тьме. Тогда-то два ослепительно белых луча рассекли тьму, и Сосруко и Тхожей увидели путь назад, к своему дому. Догадался Сосруко, что Адиюх протянула из окна свои светоносные руки, чтобы ее муж нашел дорогу домой среди нежданно наступившего мрака. Делать нечего, иного пути не видно было, поскакал Сосруко в ту сторону, откуда начинали светиться ослепительно белые лучи.

Так, не доехав до страны чинтов, Сосруко вернулся домой. И как только он вернулся, развеялся мрак, опять стал ясным весенний день, только на лице Сосруко были тревога и смятение. Адиюх, накормив мужа, напоив его брагой, сказала:

— Возлюбленный мой, чем ты огорчен, чем озабочен?

— Если бы ты знала, светлорукая жена моя, сколько странного, непонятного, тревожного встретил я на своем внезапно прервавшемся пути! — ответил Сосруко.

— Что же тебя удивило? Нарты говорят, что самое удивительное на земле — это ты, Сосруко.

Рожденный из камня рассказал светлорукой Адиюх о плодовом дереве, у подножия которого сыромятные чувяки вели борьбу с сафьяновыми.

Выслушав мужа, Адиюх сказала:

— Ты видел два враждебных рода. Чувяки из сыромятной кожи — бедный род, чувяки из сафьяновой кожи — богатый род. Вершина плодового дерева, достичь которого стараются чувяки, — сама Жизнь. Предстоит, значит, война между бедным родом и богатым. Пусть дрожат, пусть страшатся князья чинтской земли: победит бедный род, ибо когда сафьяновые чувяки достигают вершины дерева, плоды гибнут, а когда вершины дерева достигают сыромятные чувяки, деревья расцветают.

— Как ты мудра, любимая жена моя! — воскликнул Сосруко. — Теперь объясни мне другое чудо, не менее удивительное.

И Сосруко рассказал о двух кадках — о пустой и полной. Адиюх объяснила и это чудо:

— Пустая кадка кружится, вертится, а кадка, полная хмельной браги, неподвижна, не хочет к ней наклониться. Это значит: тот, кто живет в богатстве, не понимает бедняка и не хочет ему помочь.

Рожденный из камня восхитился умом своей жены. «Не потому ли руки ее светятся, что ум ее — источник света?» — подумал Сосруко и рассказал жене о веревке. Нашла Адиюх объяснение и этому чуду:

— Ты выехал в путь против желания твоей матери, и Сатаней, охваченная дурным предчувствием, как бы говорит тебе этой веревкой, то растягивающейся, то связывающейся узлом: «Не удаляйся от матери, Сосруко!»

— Я понял, — сказал Сосруко. — Веревка — знак, что я прочно связан с матерью. Теперь объясни мне, что означает старая спящая собака, что означает щенок, лающий в ее утробе?

— Это означает вот что: дети превзойдут своих родителей, потомки будут созревать раньше, чем созревали предки, будут умнее и сильнее предков.

— А что означает кромешная тьма, внезапно наступившая среди ясного весеннего дня, что означают вороны, которые били тяжелыми крыльями по кустам кизила?

Долгим, как жизнь, и печальным, как смерть, взглядом посмотрела Адиюх в глаза возлюбленного мужа и произнесла медленно и тихо горькие слова:

— Вороны — это дурное предзнаменование. Ты цветешь, мой Сосруко, словно куст горного кизила, а кто-то замыслил против тебя зло. Ты погибнешь, возлюбленный мой. Однажды сделал меня вдовой нелюбимый муж, теперь я буду оплакивать вдовьими слезами того, кто открыл мне разум и душу любви. Послушай меня, Сосруко. Я знаю, ты упрям. Раз уже ты решил отправиться в путь, то решения не изменишь. Но прошу тебя, не в чинтскую страну поезжай а к своей матери, к многомудрой Сатаней.

Сосруко сказал:

— Ты ведь знаешь, возлюбленная жена моя, что я не из тех мужей, которым мать говорит: «Не уезжай!», а жена: «Поезжай к матери!» Я повинуюсь только долгу сердца, а долг велит мне ехать в страну чинтов. Пусть лучше я погибну, но не соглашусь хотя бы один день прожить в бессмысленном страхе. Страх превращает живущего в животное, а я хочу до конца дней своих остаться человеком.

Сказав так, Сосруко вышел из дому, вскочил на Тхожея, пустился в путь. Решил он, однако, заехать сперва в дом Алиджа. «Может быть, — думал он, — отправится вместе со мной кто-нибудь из братьев-нартов к чинту-кунаку — вдвоем ехать веселее». Долго ли, коротко ли скакал Сосруко, но вам, кто слушает нашу повесть, и вашим сыновьям и внукам мы желаем всегда скакать с такой же быстротой!

На дороге Сосруко увидел золотой шлем. Так понравился всаднику этот шлем, остро сверкавший, что наклонился он к находке, хотел поднять шлем. Тхожей проржал:

— Разве ты забыл просьбу матери — ничего не подбирать на дороге?

Но Сосруко все же поднял шлем и надел его, а коню ответил так:

— Я не могу оставить его на дороге. Этот шлем кажется мне сделанным из лучей Солнца. Не печалься, конь-побратим, я не боюсь битвы с врагом. Меня закалил Девет, первый нартский кузнец, и тело мое стало булатным. Девет держал меня клещами за бедра, поэтому одни только бедра мои уязвимы. Я могу толкать огромное колесо с острыми выступами, забаву нартов, и рукою, и грудью, и даже лбом, но если мне скажут: «Толкни бедрами», то колесо отрежет мне ноги. Вот где мое слабое место, Тхожей. А где твое слабое место?

Конь проржал с укоризной:

— Не должен ты был, Сосруко, называть громко посреди дороги свое уязвимое место. И меня не заставляй делать это!

— Я давно уже взрослый, — вспылил Сосруко, — а все меня поучают! Чего только не приходится мне выслушивать от моих близких — от матери, от жены и от коня!

— Хорошо, я скажу, — ответил Тхожей, не желая обидеть всадника-побратима. — Мои уязвимые места — мои копыта. Ни одно животное в мире не в силах состязаться со мной в беге, смерть побежит за мной — не догонит, но долго скакать по камням я, рожденный на дне моря, не могу. Копыта мои разобьются, и я из быстрого скакуна превращусь в ползающую тварь.