Семен Липкин – Манас великодушный (страница 16)
Однажды Бай пришел в юрту Каныкей. Жена Манаса встретила его со слезами на глазах и сказала:
— Дядюшка, вы рады приезду родичей и, ослепленный радостью, не видите, что люди Кокчокеза уже замыслили зло против нас. Не лучше ли расселить их по всем аулам? Когда они вместе, от них веет несчастьем! К тому же Кокчокез недобро глядит на меня…
Старый Бай пренебрег словами Каныкей, рассердился на нее:
— Ты почему-то невзлюбила нашу родню, молодая ханша! Или твои бухарцы тебе милее? Помни: хотя у птицы есть крылья, она все же садится на хвост. Хотя Манас могуч, он все же должен опереться на родню. Пусть слова, которые ты мне сказала, будут последними!
С этим Бай вышел из юрты.
Между тем ясный ум Каныкей проник в глубь несчастья. Она часто замечала на себе взгляд Кокчокеза, долгий и хищный, и сердце ее сжималось от дурного предчувствия. Если бы Каныкей сумела прочесть мысли Кокчокеза, как свои арабские книги, она бы ужаснулась, ибо вот что думал Кокчокез:
«Каныкей слишком хороша для мужа, который отсутствует. Она как раз подходит мне, который живет рядом. Красота ее запала мне в беспокойную душу, а слава Манаса нарушила мой покой. Почему это я должен быть под ним, а не он подо мной? Почему бухарская умница не может стать моей женой? Разве я хуже Манаса? Разве мы с ним не дети родных братьев?»
И Кокчокез порешил взять Каныкей себе в жены, стать владыкой над людьми Манаса, а если Бай помешает ему в этом, убить его.
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Перекочевка
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Говорят, голубь всегда найдет себе голубку, а змей — змею. Хитрец Кокчокез быстро понял, что десять буянов Орозду будут ему верными помощниками.
Однажды он пришел к ним в юрту и сказал:
— Если подумать, то вы славные джигиты, даже мудрые джигиты, а почему-то вас прозвали буянами. Всему виной то, что вы до сих пор холосты. А между тем разве среди сорока подруг Каныкей не найдете вы себе хороших и красивых жен?
Десять буянов захохотали, польщенные словами Кокчокеза, но старший из них, в котором было все же немного мозгу, озабоченно сказал:
— Подруги Каныкей — жены сорока воинов Манаса. Если мы последуем твоему совету, киргизский лев не пощадит нас.
Кокчокез разгневался:
— Доколе вы будете называть Манаса киргизским львом? Доколе вы будете трепетать перед ним? Разве я, и вы, и Манас — не дети родных братьев? Если мы соединим наши племена против Манаса, то я женю вас на десяти подругах Каныкей, а на остальных тридцати женятся мои джигиты, а я сам женюсь на Каныкей и стану ханом, а вы будете первыми людьми у меня.
— Ты забываешь о Бае, хитрый Кокчокез, — сказал старший буян. — Он остался на Алтае ханом, и народ предан ему. Бай не допустит тебя к власти.
Кокчокез отвечал:
— Мы посеем в народе слухи о поражении Манаса. Мы заставим Бая смириться. Если же он окажется строптивым, убьем его. Разве недостоин он смерти хотя бы потому, что так дурно обращается с вами, сыновьями своего брата, избрав своим советником незнатного Бозуула?
— Бозуула тоже убьем! — сказали сыновья Орозду.
Десять буянов и один хитрец приступили к своему черному делу. Они распространили слух, что Манас убит, что убиты все его богатыри, что войско разгромлено.
— Доверили мы жизни киргизов взбалмошному юнцу! — говорили сеятели слухов. — Не лучше ли нам избрать своим ханом почтенного, осторожного Кокчокеза?
Каныкей не верила этим слухам. Она утешала своих подруг, говоря, что во всем видит коварство Кокчокеза, что Манас и его богатыри живы, что скоро будут вести от них.
На закате одного из дней в ее юрту вошел Кокчокез и сказал:
— Манас убит. Выходи за меня замуж: ты запала мне в душу.
Каныкей с гневом прогнала его, крикнув:
— Манас жив, а ты противен мне! Лучше умру, а не нарушу своего слова, не стану твоею женою. Ты недостоин пыли под копытами коня Манаса!
Тогда Кокчокез отправился к Баю и сказал сердито:
— Манас убит. Войско его разбито. Прикажи Каныкей стать моей женой.
Эти слова привели Бая в бешенство. Он воскликнул:
— Стыдись, Кокчокез! Ты нашел покой под крылом Манаса, а злоумышляешь против него! Разве не Манас возвысил наш народ? Теперь я вижу, кто сеет черные слухи. Теперь я вижу, что умница Каныкей была права, предупреждая меня о твоем коварстве. Убирайся прочь, а завтра ты предстанешь перед судом стариков.
Кокчокез усмехнулся и вышел из юрты. Оказалось, что его люди были уже наготове. К нему приблизились десять буянов Орозду, ожидая приказания. Кокчокез сказал им:
— Убейте Бая, а я поведу своих воинов и уничтожу тысячу джигитов Бозуула.
Десять буянов ворвались в юрту Бая.
Но Кокчокез, не желая входить с буянами в юрту старика, обманул их. Он не пошел уничтожать тысячу воинов, ибо знал, что в этом нет надобности. Еще днем созвал Кокчокез всех воинов на угощение и отравил их. Теперь их трупы валялись на траве возле грязных юрт Кокчокеза. Беспокоило Кокчокеза лишь то, что среди отравленных не было их начальника Бозуула: тот выехал на охоту, иначе не позволил бы он своим воинам принять приглашение коварного пришельца. Не знал Кокчокез, что Бозуул, вернувшись с охоты, увидел трупы своих соратников и в ужасе помчался к Баю, но, заметив, как десять буянов ворвались к старейшине, притаился за его юртой, держа коня на длинном поводу.
Бай, увидев мечи в руках десяти буянов, сразу понял их намерения.
— Я думал, — сказал он, — что если погибну, то на поле боя, а вот приходится погибать в своей юрте. Я думал, что если погибну, то от руки коварного врага, а вот приходится погибать от руки своих племянников, от родных детей моего брата!
И старейшина Бай стал причитать, а десять буянов стояли, ожидая, когда он кончит, ибо нельзя прерывать последние слова человека, которого собираешься убить.
— Если бы здесь был Манас! — причитал Бай. — Если бы здесь был Кошой! Если бы здесь был Джакып! Если бы здесь был Кокчо!
Бозуул, таясь за юртой, не знал, как ему поступить. Он понимал, что не справится с десятью буянами, но предсмертный плач старого хана разрывал ему сердце.
Наконец он решил:
«Если Бай в своих причитаниях вспомнит и мое имя, то я не выдержу, ринусь на этих десятерых нечестивцев!»
А Бай продолжал:
— Где ты, сын мой Бакай, правая рука Манаса? Ты бы спас меня! Где ты, сын мой Тайдак, скромный воин из числа многих тысяч? Ты бы спас меняі Где ты, лев Бозуул, вестник вождя? Ты бы спас меня!
Услышав свое имя, Бозуул откинул полог юрты. Его неожиданное появление ошеломило десятерых буянов, чья глупость и трусость превышали их заносчивое буйство. Не дав братьям опомниться, Бозуул схватил Бая, посадил его на коня и помчался, опережая ночной ветер. Десять буянов пустились вдогонку, но беглецы успели достичь ущелья и скрыться. Буяны вернулись ни с чем. Они стали обвинять друг друга в трусости и, как всегда, разделились на две пятерки и вступили в драку. Они дрались с таким ожесточением, что не заметили, как приблизился к ним Кокчокез.
— Бозуул спас Бая, оба скрылись от нас, — сказал старший из десяти буянов, первым увидевший Кокчокеза.
Кокчокез расхохотался:
— Не стоит из-за этого терзать друг друга, дети мои! Хорошо, что Бай удрал: тень его смерти не ляжет на нас. Теперь я объявляю себя ханом, а вас — моей опорой.
И вот Кокчокез стал ханом. Он сказал жене Манаса: «Будь ханшей, перейди в мою юрту». Каныкей отказалась. Он сказал десяти ее красивейшим подругам: «Вы овдовели. Выходите замуж за моих племянников». Подруги отказались. Тогда Кокчокез отнял у Каныкей и у сорока ее подруг все имущество, отнял драгоценности, отнял бухарские ковры и развесил их в своей юрте, отнял арабские книги и сжег их, отнял нарядные юрты и выгнал с позором жен богатырей. Он выгнал и престарелую Чиирду, мать Манаса, отобрав у нее весь многочисленный скот, и приказал:
— Кто станет помогать жене Манаса, или матери Манаса, или женам сорока богатырей Манаса, того я лишу жизни.
Угроза Кокчокеза испугала людей. Никто не решался помогать бедным женщинам. И вот в то время, когда имя Манаса, сиявшее славой, гремело в Туркестане, у его матери не было одежды, чтобы прикрыть свое дряхлое тело. В то время, когда могущество Манаса разгоралось подобно солнцу, у его молодой жены не было крошки мяса, чтобы обмануть голодный желудок. В то время, когда сорок богатырей удивляли мир своими подвигами, их юные жены доили коров у людей Кокчокеза, получая за свою работу один кувшин молока на всех. Чиирда в драном бешмете на плечах, с палкой в руке ходила от юрты к юрте, прося подаяния. Ей отказывали, боясь Кокчокеза, и только какая-нибудь сердобольная молодица или девочка-несмышленыш осмеливались тайком положить в ее суму немного толокна или кусок сыра. Чиирде оставалось только умереть, но слишком твердой казалась ей могильная земля, ибо надеялась она еще увидеть своего милого сына.
Каныкей бродила как тень по кочевьям. И кочевья казались ей тенью настоящих кочевий, и подруги казались ей тенями подруг, и ковры ее, украшавшие теперь юрту Кокчокеза, казались ей тенями ковров. Сорок жен богатырей Манаса делились с ней заработанным кувшином молока, но и эта ничтожная пища была для Каныкей обильной. На закате каждого дня она взбиралась на вершину горы, с которой сбегала река, и подолгу глядела на юг, в сторону Небесных Гор, ожидая Манаса. И люди снизу смотрели на нее, и она казалась им частью неба, до того она была прекрасна в своей одежде нищенки. А Каныкей, следя за камушками и ветками ивы, уносимыми быстрой рекой, вспоминала детство в доме своего отца Атемира, своих учителей и наставников, вспоминала первую встречу с Манасом. Не хотелось ей верить, что жизнь ее кончится в нищете и безвестности на диком Алтае, что не увидит она больше мужа, что овдовела она в такие юные годы. Она думала о Манасе: «Я не обманулась в нем: у него лик вождя, а вожди не умирают, не исполнив предначертанного. У него звездные глаза, а звезды не гаснут».