Семен Липкин – Манас великодушный (страница 15)
То был четвертый день скачки коней.
На пятое утро начал свою песню противник китайца, киргизский певец Ирчи. Он сначала воздал должное остову юрты, потом кускам войлока, скрепленным волосяными веревками, а когда дошел до двери, то стал воспевать резные украшения на ней, и только об одном украшении пел он до заката дня! Восхищенные гости признали певца Ирчи победителем и выдали ему награду.
Наступило шестое утро, и то начинался шестой день скачек. Вестники пира провозгласили:
— Объявляем состязание мужей на конях. Выбирайте, богатыри, богатырских коней, выходите на борьбу! Вот награда: сто боевых скакунов арабской породы и триста кобылиц!
Манас молвил:
— Вот на эту борьбу выйду я!
Эти слова Манаса понеслись от юрты к юрте и достигли ушей Конурбая. Он сказал:
— Наконец-то я испытаю, какова сила Манаса! Я выйду против него, и, может быть, сегодня исполнится то, что было предсказано в древней «Книге Смен».
С этими словами Конурбай вскочил на коня, на ровесника своего Алкару, и выехал на площадь.
Вскоре с противоположной стороны выехал Манас. Он сидел на вороном коне Сыргака, ибо Светлосаврасый в это время соревновался в скачках.
Противники столкнулись, и началась борьба, которая длилась шесть суток, вплоть до возвращения коней, добывавших первенство. Еще будут слова об этой битве, еще будут слова о скачке, а пока мы начнем слово о кочевьях на Алтае, куда прибыла со своим караваном умница Каныкей.
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Десять буянов и один хитрец
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Два года прошло с того дня, как Манас во главе девяноста-тысячного войска отправился завоевывать землю отцов. На Алтае остались одни женщины, старики и дети. Управлял ими старый Бай, дядя Манаса. Два года не получал он вестей от войска, не знал, живы ли Манас и его богатыри, тлеют ли их кости в узких теснинах гор, на широких степных просторах. За эти два года многие подростки успели стать джигитами, и чем дольше не было вестей от Манаса, тем быстрее выходили они из повиновения Баю. Их подзадоривали десять буянов Орозду. Когда хан Орозду, старший из сыновей Ногоя, скончался ста двадцати лет от роду, десять его разгульных отпрысков решили перекочевать со своим племенем к Манасу. Они нашли на Алтае одних женщин, детей и стариков и, смеясь над Баем, слабым и дряхлым, стали бесчинствовать, забирая у бедных людей скот, обижая девушек, вступая в драку с джигитами. Начинали они обычно драться между собой, повздорив из-за пустяков и разделившись на две пятерки, но потом они соединяли свою злобу и обрушивали ее на джигитов и подростков.
Драки были частыми, и во время одной из таких драк на луговине за аулом они заметили приближение каравана, сопровождаемого тысячью воинов.
— Беда! — крикнул старший. — Это Манас возвратился!
Десять буянов, страшась предстать перед глазами Манаса, поспешили в аул. Великий слух распространился по кочевьям. Весь народ вышел встречать Манаса. Бай верхом на коне, таком же старом, как и седок, поскакал первым. От каравана отделился джигит и помчался навстречу Баю. Когда он приблизился, состарившиеся глаза Бая узнали богатыря Бозуула: он был начальником отряда, сопровождавшего умницу Каныкей. Бозуул приветствовал старейшину, как велит обычай:
— Мир тебе, убеленный мудростью Бай! Здравствует ли твой скот четырех родов? Здравствуют ли твои старики? Красивы ли молодицы и девушки в аулах? Растут ли дети? Хороша ли трава на лугах, полноводны ли реки в каменных люльках?
Тут Бозуула прервал старейшина:
— Долго ли ты еще будешь вопрошать меня? Ответствуй, глупый Бозуул: где Манас? Два года мы не имеем вестей от войска! Чем тянуть из меня десять жил, скажи сразу: прибыл Манас?
— Не сердитесь, дядюшка, — смиренно ответил Бозуул. — Я привез вам вести от войска. Мы победили Дракона Андижана, и Дракон издох. Мы соединились с племенем Кокетея, восставшего против дома Чингиза. Число нашего войска составляет теперь сто двадцать тысяч, не считая стрелков-ташкентцев хана Пануса, которые вступили с нами в союз. Может быть, сейчас, когда я разговариваю с вами, наш лев Манас во главе богатырей бьется с вражеским войском за землю отцов, за Небесные Горы. Не сердитесь же на меня, дядюшка!
— Как не сердиться мне на тебя, трус, если ты в час битвы покинул войско, чтобы лежать в юрте, пить кумыс и веселиться с девушками! Для чего ты прибыл сюда? Ответствуй! — с гневом закричал Бай.
— Вот для чего, дядюшка, — ответил Бозуул и указал на Каныкей, окруженную сорока всадницами.
Бай подъехал ближе, ибо глаза его уже слепли, но, увидев Каныкей, он едва не ослеп совсем, ибо, как солнце, сияла ее красота. Она сошла с коня, и показалось Баю, что солнечный луч соскользнул и склонился перед ним. Еще ему показалось, что сладко и плавно зажурчал ручей, ибо Каныкей заговорила:
— Да будут долгими ваши дни, мудрейший из мудрых! Передает вам благопожелания Каныкей, дочь бухарского хана Атемира, а теперь — ваша дочь, ибо взял ее в жены Манас. Она прибыла к вам со своими сорока подругами — женами богатырей Манаса, и просьба у всех одна: возьмите нас под свое крыло!
Бай прослезился и сказал:
— Благословение неба да снизойдет на тебя, Каныкей! Будь мне дочерью, а народу — матерью.
В честь прибытия Каныкей и сорока подруг был устроен пир, и народ поражался красоте, уму и добронравию жены Манаса. После пира Бай предоставил Каныкей и ее подругам лучшие юрты, и эти юрты, убранные бухарскими коврами и драгоценностями, стали подобны песне, говорившей народу о могуществе Манаса. Когда джигиты, проходя мимо юрты Каныкей, видели свою ханшу, склоненную над арабской книгой, удивлению их не было конца, и они почтительно удалялись.
Присмирели и десять буянов Орозду. Хотя племя, которым они повелевали, насчитывало тридцать тысяч юрт, они боялись тысячи джигитов Бозуула, ибо вид их был грозен и неумолим. Пришлось буянам, чтобы не попадаться воинам на глаза, откочевать со своим племенем подальше, прекратить драки, ссоры и разбои. Да и то сказать, давно пора было остепениться: самому младшему из них было тридцать лет, а самому старшему буяну — пятьдесят!
Все же трудно было десяти буйным братьям жить в согласии, и затеяли они, как всегда, ссору между собой, надеясь, что эта ссора превратится в добрую драку. Так бы оно и вышло, если б один из них не заметил, что по котловине к юртам приближаются всадники. Среди них был знаменосец. Множество рогатого скота топтало траву горной котловины.
— Вот теперь, наверно, прибыл Манас! — решили буяны и поскакали с этой вестью к Баю, желая заслужить этим его расположение.
Бай в сопровождении Бозуула взобрался на вершину горы.
— Что ты видишь, мой Бозуул, в котловине? — спросил старейшина.
— Я вижу странный караван, — отвечал зоркий джигит. — Я решил бы, что это кочующий аул, но почему же над ним зеленеет знамя? Я решил бы, что это войско, но почему так мало его, почему его сопровождает рогатый скот? Я решил бы, что впереди скачет предводитель войска, но почему так бедна и дика его одежда?
Бай решил спуститься в котловину разузнать, что это за люди. Предводитель каравана приблизился к нему. Годы его были между тридцатью и сорока. Он спешился и, поклонившись низко, спросил:
— Неужели вижу я Джакыпа, отца Манаса?
— Нет, почтенный гость, ты видишь Бая, дядю Манаса, — был ответ.
— Тогда я вижу и своего дядю, ибо я Кокчокез, сын покойного Усена.
Зарыдал Бай и обнял племянника своего. Услышал он, что после смерти Усена, изгнанного ханами из дома Чингиза в Сибирь, сын его Кокчокез решил поднять знамя и перекочевать со своим родом к Манасу.
— Слава о нем дошла и до нас, — сказал Кокчокез.
Бай отправил гонцов к ханше Каныкей, чтобы предупредить ее о прибытии сородичей, а сам не спеша поехал рядом с Кокчокезом, расспрашивая его о последних днях жизни Усена.
Жители аулов вышли встречать сородичей. Их поразило то, что лица новоприбывших были грязны, а одежда неряшлива, что многие не понимали по-киргизски, отвечая на приветствия странными, неслыханными звуками.
— Совсем одичал в северной глуши род Усена! — говорили, вздыхая, старики и старухи.
Каныкей первая подошла к Кокчокезу и, сложив руки, поклонилась ему и всем сородичам.
«Однако поклон ее для меня не очень низок, а красота ее для Манаса слишком высока», — подумал Кокчокез.
Новоприбывшие раскинули свои юрты. Вид их оказался жалким. Бурдюки этих людей были сделаны из шкурок сурков, и сурки были их едой, а их кумыс был так грязен, что посторонних тошнило от одного взгляда на него. Каныкей, как добрая хозяйка, посещала юрты Кокчокеза, и женщины его рода дивились тому, что на Каныкей нет ни пятнышка грязи.
— Разве не знает она поговорки: «Чем грязнее, тем здоровее»? — недоумевали они.
Бай приказал срезать всем людям из рода Кокчокеза ногти и клочья волос, сжечь их одежду, постели, кошмы, посуду и выдать им все новое. Этот приказ оскорбил новоприбывших. При старейшине они молчали, а ханши Каныкей, как женщины, не стеснялись, ругая не только Бая, но все племя Манаса, даже самого Манаса, называя его выскочкой. Каныкей чуяла сердцем, что медленно зреет беда.