Сельма Лагерлеф – Удивительное путешествие Нильса с дикими гусями (страница 70)

Мимо проплывали многочисленные окна, в которых они видели почтенных стариков с очками на носу. Старики сидели и писали либо читали в комнатах, стены которых были сплошь заставлены книгами. Ворон с Нильсом пролетали и мимо чердачных каморок, где студенты корпели над толстыми старыми книгами.

Наконец ворон опустился на какую-то крышу.

– Ну как, правду я говорю: этим городом управляет учёная премудрость? – спросил он.

И мальчик признал, что он прав.

– Не будь я ворон, – продолжал Батаки, – а всего лишь человек, как ты, я бы поселился здесь и изо дня в день сидел бы в комнате, битком набитой книгами, и изучал бы всё подряд. А у тебя нет охоты учиться?

– Нет, уж лучше летать по свету с дикими гусями, – ответил мальчик.

– А не хотел бы ты стать тем, кто исцеляет разные болезни? – спросил ворон.

– Может, и хотел бы!

– А не хотел бы ты стать тем, кто знает обо всём, что творится в мире, говорит на разных языках и может сказать, по каким дорогам странствуют в небе солнце, месяц и звёзды? – спросил ворон.

– Вот это было бы занятно!

– А не хотел бы ты научиться различать добро и зло, справедливость и несправедливость?

– Это пригодилось бы, – сказал мальчик. – Но это я и сам иной раз без всякой науки делал.

– А не хотел бы ты выучиться на пастора и читать проповеди в вашей приходской церкви?

– Отец с матерью куда как обрадовались бы, коли б я так далеко пошёл, – ответил мальчик.

Ворон, задавая Нильсу вопросы, дал ему понять, что те, кому довелось жить в городе Упсала и учиться в тамошнем университете, – счастливчики. Но и это ещё не пробудило у Малыша-Коротыша охоту стать одним из них.

Так уж нечаянно случилось, что большой весенний праздник, который каждый год празднуют в Упсале, состоялся в тот самый вечер.

И тут Нильсу Хольгерссону довелось увидеть шествие студентов к Ботаническому саду, где и должен был начаться праздник. Все в белых шапочках, они шли широкими длинными рядами, и улица напоминала тёмный водный поток, усеянный белыми кувшинками. Студенты несли белые шёлковые, шитые золотом флаги и пели в честь весны. Вдохновенные песни как бы сами собой парили над их головами, так что Нильсу Хольгерссону показалось даже, что это не студенты, а сама весна, притаившись где-то, поёт свои солнечные гимны. Он и представить себе не мог, что обыкновенные люди могут так прекрасно петь. Их пение напоминало то шорох ветра в хвойных вершинах, то звон металла, то клики диких лебедей на взморье.

В Ботаническом саду, где лужайки успели покрыться светлой весенней зеленью и уже начали распускаться листья на деревьях, все остановились перед трибуной, и молодой статный человек, взойдя на неё, стал говорить.

Трибуна была воздвигнута на крыльце одной из больших оранжерей, и ворон посадил мальчика на крышу этой оранжереи. Там он тихонько и просидел весь праздник и слышал речи выступавших. Под конец место на трибуне занял какой-то старец. Он сказал, что самое лучшее в жизни – это молодые годы и возможность провести их в Упсале. Он говорил о ни с чем не сравнимом счастье научного труда в тиши библиотек и о тех многих светлых юношеских радостях, которыми нигде нельзя так насладиться, как здесь, в дружном студенческом кругу. Не раз возвращался он в своей речи к мысли о том, какое это счастье – жить среди весёлых, благородно мыслящих товарищей. Именно благодаря им, говорил он, труд становится столь сладостным, надежды – столь светлыми, а горе так быстро забывается.

Мальчик, слушая его и глядя сверху на студентов, которые полукругом стояли перед трибуной, начал понимать, что и в самом деле прекраснее всего – быть среди них. Это высокая честь, это большое счастье! Всякий становится чуть лучше и выше, если он не живёт одиночкой, а принадлежит к подобному товариществу!

Затем снова зазвучала песня, а после песни опять стали произносить речи. Мальчик прежде и представить себе не мог, как можно так складно соединять слова, что они обретают над людьми власть, волнуют, приободряют и радуют.

Нильс Хольгерссон смотрел всё больше на студентов, однако в саду были не только они. И Нильс это заметил. Сюда пришли и юные девушки в светлых одеждах, в красивых весенних шляпках, и много другого народу. Но казалось, все, так же как и мальчик, явились туда только ради того, чтобы взглянуть на студентов.

Порой речи и песни прерывались, и тогда молодёжь растекалась по всему саду. Однако вскоре начинал говорить новый оратор, и тотчас же вокруг него собиралась толпа слушателей. Так продолжалось до тех пор, пока не наступил вечер.

Когда праздник кончился, мальчик глубоко вздохнул и протёр глаза, словно пробуждаясь ото сна. Эти люди, полные радости жизни, уверенные в светлом будущем, словно заражали всех своим счастьем и весельем. Вместе с ними и мальчик как будто очутился в далёкой стране радости, где никогда прежде ему бывать не доводилось. Но когда отзвучала последняя песня, он почувствовал, как печальна его собственная жизнь, и ему стало так горько, что не захотелось даже возвращаться к своим бедным спутникам.

Ворон, сидевший рядом с Нильсом, закаркал ему в ухо:

– А теперь, Малыш-Коротыш, я научу тебя, как снова стать человеком! Когда встретишь кого-нибудь, кто скажет, что охотно очутился бы на твоём месте и летал бы по свету с дикими гусями, ты не зевай, а ответь ему… – И тут Батаки тихонько сказал прямо в ухо мальчику несколько слов, таких могущественных и опасных, что произнести их вслух было никак нельзя; их можно было только прошептать, если не желаешь всерьёз испытать их силу. – Ну вот и всё, после этих слов ты снова станешь человеком, – сказал под конец Батаки.

– Нет, вряд ли такое случится, – возразил мальчик, – потому что я, верно, никогда не встречу кого-нибудь, кто пожелал бы очутиться на моём месте.

– Всякое может случиться, – загадочно произнёс ворон.

Он полетел с мальчиком в город и посадил его на выступ какой-то крыши перед окошком мансарды. В каморке горела лампа, окно было приотворено, и мальчик довольно долго стоял там, думая о том, как, должно быть, счастлив тот студент, который спит в этой каморке.

Испытание

Студент очнулся ото сна и увидел, что на ночном столике горит лампа. «Надо же, я забыл её погасить», – подумал он и приподнялся на локте, чтобы прикрутить фитиль. Но не успел он дотянуться до лампы, как увидел, что на письменном столе кто-то шевелится.

Комната была совсем маленькая. Между кроватью и столом оставался лишь узенький проход, и студент отчётливо видел свои книги, бумаги, письменные принадлежности и фотографии, которыми был завален стол, а также спиртовку и чайный поднос, оставленные на столе с вечера. Но всего удивительней, что так же отчётливо, как и всё прочее, он видел какого-то крошечного человечка; склонившись над маслёнкой, человечек готовил себе бутерброд.

Студент столько пережил за вчерашний день, что им владело какое-то отупение. Он не удивился, не испугался такого зрелища, а лишь подумал равнодушно: «Ничего особенного. Малыш, как видно, пришёл перекусить».

Студент снова улёгся, так и не потушив лампы, и, полузакрыв глаза, стал следить за малышом. Тот уселся на пресс-папье и принялся за еду. Один за другим он уписывал бутерброды из остатков ужина студента, закатывая от удовольствия глаза и причмокивая губами. Как видно, сухие корочки хлеба и чёрствая горбушка сыра были для него редчайшими лакомствами.

Не желая ему мешать, студент подождал, пока малыш насытится, и только тогда заговорил с ним:

– Эй! Ты кто такой?

От неожиданности мальчик резко вскочил и побежал к окошку, но, видя, что студент спокойно продолжает лежать и не преследует его, остановился.

– Я – Нильс Хольгерссон из Вестра-Вемменхёга, – сказал он. – Я – человек, как и ты, но меня заколдовали, превратили в домового, и с тех пор я летаю по свету со стаей диких гусей.

– Неслыханная история! – изумлённо воскликнул студент и учинил мальчику форменный допрос. Он долго расспрашивал его и узнал почти всё, что тот пережил с тех пор, как улетел из дому.

– До чего тебе славно живётся! – позавидовал студент. – Эх, хорошо бы очутиться на твоём месте и улететь от всех забот!

Батаки-ворон ожидал Нильса снаружи, на подоконнике, и, услышав слова студента, предупреждающе постучал клювом в окно. Нильс понял, что ворон боится, как бы он не сплоховал, если студент произнесёт нужные слова.

– О, неужто ты захочешь поменяться со мной? – спросил мальчик. – Разве может студент желать стать кем-нибудь другим?

– Точно так думал и я, проснувшись сегодня утром, – ответил студент. – Но если бы ты только знал, что случилось со мной потом! Теперь мне конец! В самом деле, для меня лучше было бы улететь с дикими гусями!

Мальчик снова услыхал, как Батаки стучит клювом в окно, и от волнения у него даже закружилась голова и забилось сердце, – казалось, студент вот-вот произнесёт нужные слова.

– Я рассказал тебе обо всём, что случилось со мной, – обратился он к студенту, – может, и ты расскажешь, что же стряслось с тобой?

Студент страшно обрадовался. Наконец-то он мог кому-то довериться и откровенно рассказать обо всём, что с ним приключилось.

– Всё бы ничего, – сказал он под конец, – если бы только я не принёс беды товарищу. И самое лучшее для меня было бы очутиться на твоём месте и летать по свету с дикими гусями!