Сельма Лагерлеф – Удивительное путешествие Нильса с дикими гусями (страница 40)
– Баран, а баран, куда рога девал? – допытывались гуси.
Но рогов у барана, к его величайшему горю, никогда не бывало. И спросить барана о рогах значило нанести ему кровную обиду. Баран так разгневался, что долгое время бегал по двору, бодая лбом воздух…
По просёлочной дороге шёл какой-то человек, гоня перед собой стадо поросят из Сконе. Им было всего несколько недель от роду, и хозяин собирался продать их на севере. Малютки бодро семенили ножками и, тесно сгрудившись, держались рядышком.
– Хрю-хрю-хрю! Зачем так рано отобрали нас у батюшки с матушкой! Хрю-хрю-хрю! Что будет с нами, бедными детками? – хрюкали поросята.
Тут даже дикие гуси пожалели и не стали задирать несчастных малюток.
– Вам будет лучше, чем вы думаете! – загоготали они, пролетая мимо.
Проносясь над равниной, мальчик глянул вниз на провинцию Эстеръётланд, и ему вдруг вспомнилась сказка о сермяжном лоскуте, которую он слышал уже давным-давно. Он плохо помнил её, но в сказке говорилось что-то о кафтане, сшитом наполовину из златотканого бархата, а наполовину из сермяжины. Но хозяин кафтана так богато изукрасил сермяжный лоскут жемчужинами и драгоценными каменьями, что он ярко сверкал и казался гораздо красивее и намного дороже, нежели золотое тканьё.
Вот и провинция Эстеръётланд состояла из одной большой равнины, зажатой между двумя поросшими лесом нагорьями – одним на севере, другим на юге. Оба они, окутанные золотистой дымкой, казались голубыми и чудесно светились, озарённые утренним солнцем. Равнина же, раскинувшая бесконечные, по-зимнему оголённые поля, была ничуть не лучше обыкновенного серого сермяжного лоскута.
Но люди, видно, благоденствовали на этой равнине, щедрой и доброй. Вот они и попытались украсить её как можно богаче! Мальчик, летя высоко-высоко в поднебесье, думал, что города и усадьбы, церкви и фабрики, замки и железнодорожные станции усеяли серую равнину, словно мелкие и крупные драгоценные камни. Черепичные крыши блестели, а оконные стёкла сверкали, словно дорогие украшения. Жёлтые просёлочные дороги, блестящие железнодорожные рельсы и голубые воды каналов протянулись между отдельными городками и селениями, как стёжки шёлкового узора. Город Линчёпинг раскинулся вокруг своего собора, точно жемчужная оправа драгоценного камня, а усадьбы походили на маленькие брошки и пуговицы. В узоре не было большого порядка, но было великолепие, которым никогда не устанешь любоваться.
Гуси, покинув окрестности Омберга, летели на восток вдоль Йёта – канала, уже начавшего прихорашиваться к лету. Всюду расхаживали рабочие, приводившие в порядок берега канала и смолившие большие ворота шлюзов.
Да, повсюду кипела работа, все готовились встретить весну, даже в городах. На лесах перед домами, преображая их, трудились маляры и каменщики, служанки мыли оконные стёкла. Внизу, в гавани, люди чистили-красили парусники и пароходы.
У Норчёпинга дикие гуси покинули равнину и полетели в Кольморденский лес. Некоторое время они мчались над старой просёлочной дорогой, извивающейся вдоль ущелий и тянувшейся под дикими горными уступами, как вдруг мальчик закричал:
– Мортен-гусак, Мортен-гусак, я уронил башмачок!
Нильс сидел верхом на гусаке, болтая ногами, и один башмак, неожиданно соскользнув с его ноги, упал на землю.
Гусак повернул назад и стал снижаться, но тут мальчик увидел, что двое детей, которые шли по дороге, подобрали его башмачок.
– Мортен-гусак, Мортен-гусак, – поспешно закричал мальчик, – поднимайся скорее ввысь! Мы опоздали! Не видать мне больше моего башмака!
А внизу на дороге стояли Оса-пастушка и её брат, маленький Матс, и рассматривали крохотный деревянный башмачок, свалившийся к ним прямо с неба.
– Его потеряли дикие гуси! – сказал маленький Матс.
Но Оса-пастушка стояла в молчаливом раздумье, глядя на башмачок. А потом медленно, с расстановкой сказала:
– Помнишь, малыш Матс? Когда мы проходили мимо замка Эведсклостер, мы слышали толки о том, что крестьяне в одной усадьбе видели домового, одетого в кожаные штанишки и в деревянные башмачки. Ну прямо работник из усадьбы, да и только! А помнишь, в замке Витшёвле одна девочка рассказывала, будто Гуа-Ниссе – домовой в деревянных башмачках – улетел на спине гусака? Когда же мы вернулись в нашу лачугу, малыш Матс, разве нам не встретился там какой-то кроха, одетый, точь-в-точь как говорят! И он тоже умчался на спине гусака. Может, это он самый и ехал верхом на своём гусаке и потерял деревянный башмачок?! Ну тот, о ком мы не раз слышали.
– Да, видно, ты права, – подтвердил маленький Матс.
Они стали вертеть башмачок то так, то этак и разглядывать его. Ведь не каждый день находишь на просёлочной дороге деревянный башмачок домового Гуа-Ниссе!
– Погоди-ка, погоди-ка, малыш Матс! – вскричала вдруг Оса-пастушка. – Тут что-то сбоку написано!
– И вправду написано. Только буквы такие маленькие!
– Дай-ка поглядеть! А, вот… Здесь написано: «Нильс Хольгерссон из Вестра-Вемменхёга».
– Ничего диковинней этого я не слыхивал! – сказал маленький Матс.
Удивительное путешествие Нильса Хольгерссона с дикими гусями по Швеции
Кинга вторая
XXII
Сага о Карре и Серошкуром
Кольморденский лес
К северу от Бровикена, на границе между Эстеръётландом и Сёрмландом, расположена гора, которая тянется на много-много миль в длину, да и шириною она более мили. Будь высота этой горы такой же, как её длина или ширина, её считали бы одной из самых чудесных в мире. Но высоты-то ей как раз и не хватает.
Бывает, встретишь в пути недостроенный дом, владелец которого поначалу было размахнулся, а потом так и не смог довести дело до конца. Подойдёшь к дому поближе и увидишь – фундамент прочен, своды могучи, подвалы глубоки, но стен и крыши нет. Поднимается строение над землёй всего лишь на несколько футов. И при виде этой пограничной горы вспоминается такой вот заброшенный дом. В основании чувствуется мощь, дикость и широкий размах, но в целом это – не настоящая гора, а незаконченное сооружение. Словно зодчий утомился, создав такое мощное подножие горы, и забросил свою работу, не успев воздвигнуть крутые обрывы, остроконечные пики и каменистые горные гряды.
Но зато гигантский горный кряж покрыт рослыми и могучими деревьями. На лесных опушках и в ложбинах растут дуб и липа, по берегам озёр – берёза и ольха, на отвесных скалах – сосны и повсюду, где есть хоть горстка земли, – ели. Всё вместе это и образует большой Кольморденский лес. В стародавние времена он внушал такой ужас путникам, что, готовясь идти лесом, они молились Богу, боясь встретить там свой смертный час.
Поначалу, когда Кольморденский лес был ещё молодым, ему пришлось пережить тяжкие времена на голой скалистой почве. Но, вынужденный найти себе опору среди твёрдых гранитных глыб, питаясь влагой из скудных, каменистых ручьёв, лес, повзрослев, закалился. Он стал сильным и крепким, подобно человеку, который в юности вынужден был в поте лица трудиться, чтобы пробить себе дорогу в жизни. Лес разросся, в нём появились деревья в три обхвата, их ветви сплелись в густую непроницаемую сеть, а твёрдые и скользкие корни опутали всю землю. Деревья с мощными замшелыми стволами и ветвями, с которых свисали длинные белёсые бороды, были похожи на троллей. Лес стал надёжным убежищем для диких зверей и разбойников, для тех, кто умел пробираться и красться сквозь его глухую чащу. Всех же остальных он – сумрачный, дикий, непроходимый – страшил, и без особой нужды в него не ходили.
Когда люди стали селиться в Сёрмланде и Эстеръётланде, они постепенно выкорчевали все леса, что росли в плодородных долах и на равнинах. А Кольморденский лес, росший на тощей скалистой почве, никто вырубать не захотел. Однако чем дольше стоял он нетронутым, тем могущественнее становился. Лес уподобился крепости, стены которой день ото дня наращивали толщину, и пробиться сквозь эти древесные громады можно было только с помощью топора.
Обычно леса́ боятся людей. А Кольморденского леса, мрачного и дремучего, боялись люди. Охотники и те, кто отваживался собирать там хворост, зачастую сбивались с пути в непролазной лесной чащобе и нередко оказывались на краю гибели. Путникам, желавшим попасть из Эстеръётланда в Сёрмланд, приходилось чуть ли не ощупью пробираться узкими звериными тропами, потому что люди, жившие у границы этих двух провинций, не в силах были проложить дорогу через лес. Не было там ни мостов, ни паромов, ни гатей для переправы через реки, озёра и болота. Во всём лесу не отыскать было хижины, где обитали бы мирные люди. Зато звериные логова и разбойничьи пещеры попадались там чуть ли не на каждом шагу. Не многим удавалось целыми и невредимыми пройти через лес; куда больше было тех, кто, поскользнувшись, срывался в пропасть или – иногда даже верхом на лошади – увязал в трясине, кого грабили разбойники или преследовали хищные звери. Но даже те, кто жил за пределами этого леса, немало терпели от него бед. Ведь волки и медведи то и дело спускались из Кольмордена вниз и задирали скотину. А истребить хищников было невозможно – дремучий лес надёжно защищал их.
Но мало-помалу люди начали покорять лес. На горных склонах вырастали усадьбы и селения. В самом лесу прокладывались первые дороги, а близ Крукека в дикой глухомани монахи воздвигли монастырскую обитель, где путники находили надёжное убежище.