Сельма Лагерлеф – Удивительное путешествие Нильса с дикими гусями (страница 108)
– Ну, тогда уж лучше мне остаться здесь, – молвил великан, – ведь из-за этих-то колоколов я и переселился оттуда.
Он было призадумался, но вскоре вновь обратился к морякам:
– Можете спокойно лечь у костра. Завтра поутру я сделаю так, что мимо пройдёт корабль, который возьмёт вас на борт и отвезёт в родные края. Но в благодарность за гостеприимство, что я вам оказал, сослужите мне службу. Как вернётесь домой, пойдите к Наидостойнейшему во всём Вестеръётланде, поклонитесь ему от меня и передайте в дар этот перстень. Да скажите, что, если он будет носить этот перстень, он станет много знатнее и богаче других.
Вернулись моряки домой, отправились к Наидостойнейшему во всём Вестеръётланде и передали ему перстень. Но человек этот был разумом не обижен и не стал надевать его сразу на палец. Вместо этого повесил он перстень на ветку маленького дубка у себя во дворе. И в тот же миг дубок стал расти, расти, да так быстро, что все это тотчас же приметили. Дал дубок побеги, отрастил ветви да листья, ствол его потолстел, кора затвердела. Потом дерево зацвело и покрылось желудями. А вскоре дубок так вырос, что более могучего дерева никто и не видывал. Но не успел он вырасти, как столь же быстро стал увядать: опали листья, отвалились ветки, в стволе сделалось дупло, а само дерево сгнило. И вскоре ничего, кроме трухлявого пня, от него не осталось.
И тогда Наидостойнейший во всём Вестеръётланде взял перстень да и забросил его далеко-далеко, а потом сказал:
– Этот перстень, дар великана, волшебный. Тот, кто его наденет, обретёт силу богатырскую и во всём будет превосходить других. Но миг этот будет краток. Ибо перстень вместе с тем ослабляет того, кто им владеет, настолько, что вскоре и силе его, и счастью приходит конец. Я этот перстень носить не стану! С недобрым умыслом послан он сюда! Надеюсь, никто больше его не подберёт!
Однако вполне может статься, что перстень уже кто-то подобрал. Всякий раз, когда какой-нибудь достойный человек напрягается сверх всякой меры, стараясь достичь какой-нибудь цели, люди невольно думают, уж не он ли нашёл тот перстень? И не перстень ли заставляет этого человека трудиться сверх сил и увянуть прежде времени, так и не доведя своё дело до конца.
Песня
Кончив свою историю, учительница увидела, что они почти дошли до Нееса. Уже были видны большие хлевы и амбары, затенённые, как, впрочем, и все строения в здешней усадьбе, прекрасными деревьями. Вскоре на вершине холма показался и господский дом.
До этой самой минуты она радовалась, что пошла в усадьбу, и не испытывала ни малейших колебаний. Но тут, при виде дома, она вдруг почувствовала, как мужество ей изменяет. А что, если задуманное ею – сплошное сумасбродство?! И благодарность её, наверно, никому не нужна! Может, над ней только посмеются… Вот глупая! Примчалась со своими учениками на ночь глядя! Да и петь ни она, ни они красиво не умеют!
Учительница замедлила шаги, а поравнявшись с лестницей, которая вела к дому по склону холма, поднимавшегося несколькими террасами, сошла с дороги и стала подниматься наверх. Она хорошо знала, что с тех пор, как старый господин умер, в его доме никто не живёт, и поднималась туда только для того, чтобы выиграть время и как следует поразмыслить – идти ли дальше или повернуть назад.
Когда же она взошла на террасу и увидела господский дом, ослепительно-белый, весь залитый лунным светом, увидела живые зелёные изгороди, цветники, вазы и величественную парадную лестницу с балюстрадой, она вовсе пала духом. Как здесь всё значительно и прекрасно! Нет, ей здесь делать нечего! Ей казалось, будто этот богатый белый дом говорит ей: «Не подходи ко мне близко. Неужто ты и впрямь думаешь, будто ты и твои ученики могут доставить хоть малейшую радость тому, кто привык жить в подобной роскоши?»
Чтобы прогнать сомнение, закравшееся в её душу, учительница стала рассказывать детям историю о старом и молодом господине, которую сама услышала, когда училась на курсах кустарных промыслов. И история эта вселила в неё мужество. Ведь и дом, и вся усадьба в самом деле подарены курсам! Подарены для того, чтобы учителя и учительницы проводили счастливейшие дни своей жизни в этом прекрасном поместье, а затем несли бы отсюда и знания, и радость своим ученикам! Ведь хозяева здешней усадьбы, преподнеся такой дар, проявили глубочайшее уважение к труженикам школы. И доказали, что воспитание шведских детей для них превыше всего! Поэтому именно здесь она не должна испытывать ни робости, ни смущения!
Такие мысли несколько утешили её, и она решила продолжить путь. По старой памяти она спустилась в парк, тянувшийся от склона холма, на котором стоял дом, до самого озера. Пока она шла под сенью чудесных деревьев, казавшихся такими таинственными при лунном свете, в душе её пробудилось множество отрадных воспоминаний. Она стала рассказывать детям, как весело здесь бывало в прежние времена и как счастлива она была, когда училась на курсах и каждый день прогуливалась в этом чудесном парке! Она рассказывала им о праздниках, об играх и о работе, но прежде всего о великом благородстве людей, отворивших ворота этой гордой усадьбы для неё и для многих других учителей.
Воспоминания и собственный рассказ укрепили её мужество. Пройдя через парк, она с детьми перешла мостик и добралась до прибрежных лугов, где среди строений, в которых размещались курсы, стояла вилла директора.
У самого мостика раскинулась поросшая зелёной травкой площадка для игр. И, проходя мимо неё, она красноречиво рассказывала детям, как чудесно бывало здесь летними вечерами. Вся лужайка была заполнена людьми в лёгких светлых платьях и костюмах, а хороводы и пение чередовались с играми в мяч! Она показала детям Дом дружбы с залом собраний, здание курсов, где читали лекции, строения, где размещались мастерские и гимнастические залы. Стремительно шла она вперёд и говорила без умолку, словно отгоняя робость и смущение. Но, дойдя наконец до директорской виллы, она остановилась.
– Знаете что, дети, не надо нам идти дальше, – сказала она. – Раньше я об этом не подумала, но, может быть, директор так тяжело болен, что наше пение ему только повредит. Было бы ужасно, если б из-за нас ему стало ещё хуже!
Крошечный Нильс шёл вместе с детьми и слышал всё, о чём говорила учительница. Он понял, что дети пришли спеть кому-то, кто лежит больной на этой вилле, но теперь учительница колеблется, петь или нет, так как боится потревожить больного.
«Жалко, если они уйдут ни с чем, – подумал мальчик. – Ведь нет ничего легче, как разузнать, хочет ли больной послушать их пение. Почему никто не сходит на виллу и не узнает?»
Но учительнице, казалось, это и в голову не приходило; она повернулась и медленно двинулась назад. Некоторые ученики стали было возражать, но она ответила:
– Нет, нет, ни в коем случае! Глупая это была затея – идти сюда на ночь глядя и петь! Мы только помешаем больному!
Тогда Нильс Хольгерссон решил: раз никто не собирается узнавать, в силах ли больной слушать пение, это надо сделать ему. Отделившись от остальных, он побежал прямо к дому. Перед виллой стоял только что подъехавший экипаж, а возле него старик-кучер. Едва мальчик успел приблизиться к подъезду, как дверь отворилась и на крыльце показалась молоденькая служанка с подносом в руках.
– Вам, Ларссон, придётся ещё немного подождать лекаря, – сказала она. – Госпожа приказала, чтоб я принесла вам закусить и согреться.
– А как там хозяин? – спросил кучер.
– Он больше не мучается. Но сердце у него словно остановилось. Уже целый час директор лежит не шелохнувшись. Мы даже не знаем, жив он или мёртв!
– А что лекарь говорит? Это конец?
– Может, оно и так, а может, и нет, Ларссон… может, так, а может, и нет… Директор наш лежит и как будто прислушивается, не раздастся ли чей-то зов, чтобы решилась его судьба…
Нильс Хольгерссон быстро помчался обратно по дороге, догонять учительницу со школьниками. Он вспомнил, как было, когда умирал его дедушка, матушкин отец. Он был моряк, и когда лежал на смертном одре, то попросил открыть окошко, чтобы ещё раз услышать шум ветра. А этот больной любил жить среди молодёжи и слушать их песни, смотреть на их игры…
Учительница нерешительно шла по аллее. Когда она подходила к усадьбе, ей хотелось повернуть назад. Теперь же, когда она удалялась от Нееса, ей тоже хотелось вернуться обратно…
В полном смятении она молча шла с детьми по дорожке. Аллея была так сильно затенена деревьями, что она ничего не могла разглядеть, но ей чудилось, однако, будто она слышит вокруг множество голосов. Со всех сторон доносились к ней тысячи дрожащих от страха голосов, которые, казалось, говорили: «Мы все так далеко, так далеко! Но ты-то близко! Ступай и спой ему, спой о том, что мы все чувствуем!»
И она вспомнила одного за другим тех, кому помогал и о ком заботился директор. Какие нечеловеческие силы надо было иметь, чтобы поддерживать всех, кто в этом нуждался!
«Иди и спой ему! – шептали вокруг голоса. – Не дай ему умереть без последнего привета от всех, кто здесь учился! Не думай, будто ты – ничтожна и незначительна! Думай о той огромной толпе людей, которая стоит за твоей спиной! Дай ему понять, прежде чем он уйдёт, как мы любим его!»