Сельма Лагерлеф – Рождественская шкатулка. Рассказы зарубежных классиков (страница 24)

Сегодня берёг соль и получил значительно меньше молока.

2 февраля.

Белянка очень жиреет. Я слыхал, что слишком откормленные куры перестают нести яйца и хотел попробовать дать Белянке поменьше сена. Это средство совсем не удалось – она дала ещё меньше молока, чем накануне, кроме того, надрывала мою душу жалобным блеянием в продолжение целого дня.

3 февраля.

Ещё одна попытка, но тоже неудачная: я хотел заменить сено соломой, думая, что поможет разнообразие пищи. С трудом заставил я её есть непривычную пищу и в награду получил только несколько капель молока.

4 февраля.

Я не буду её мучить больше. Если она должна умереть, я не буду отравлять последние дни её существования. Сегодня она прекрасно ела. Я постараюсь отдалить, насколько возможно, это несчастие и, может быть, мне удастся избежать его.

7 февраля.

Не стоит труда доить Белянку два раза в день, – я дожидаюсь вечера, чтобы получить хотя немного молока. Но я причиняю ей боль, выдавливая с трудом молоко, и потому она перестала подпускать меня к себе. Очевидно, придётся оставить её в покое.

8 февраля.

Сегодня я пробовал подоить Белянку, но тщетно. Я бросил ведро, сел около неё и горько заплакал.

Она продолжала есть сено и изредка отвечала мне коротким, отрывистым блеянием. Говорят, что коза не различает людей, что она не привязывается к человеку, как собака, но, мне кажется, Белянка любит своего друга, она доверчиво относится ко мне. И мне придётся её зарезать! Вероятно, она будет страдать, потому что я не сумею справляться с ножом, – она будет биться в моих руках! Я оттяну, насколько возможно, ужасную минуту. Немного сыру и картофеля хватит ещё на несколько дней.

12 февраля.

Немыслимо вести дневник при тех терзаниях, которые я испытываю. Припасы истощаются, я уменьшаю ежедневную порцию до последней степени. Белянка чувствует себя прекрасно; я никогда не ласкал её так часто, как теперь; я чувствую, что скоро наступит время с ней расстаться.

13 февраля.

Я ищу по всему дому, не спрятана ли где-нибудь провизия; в нескольких местах я копал землю – ничего нет. Скоро у меня ничего не останется для еды.

17 февраля.

Со вчерашнего вечера стало так холодно, что мне пришлось топить очаг весь день. При таком холоде мне удастся сохранять мясо несчастной козы, но может снова сделаться тепло – нужно торопиться. У меня осталось только немного соли и несколько картофелин.

18 февраля.

Холод страшный; я вспомнил о волках. Вероятно, они бегают теперь в горах. О Боже, всё, что угодно, лишь бы не быть съеденным волками! Лучше быть погребённым заживо под снежной лавиной.

20 февраля.

Я решаюсь на отчаянный поступок. Завтра я оставляю хижину. Я записываю это последнее решение в моём дневнике, который оставляю здесь.

Вчера утром блеяние Белянки разбудило меня в то время, как я видел страшный сон. Я видел себя разрывающим окровавленными руками мясо несчастного животного, голова качалась передо мной, и я всё ещё слышал слабое блеяние, выходившее из перерезанного горла Белянки.

Я проснулся весь в слезах. Какая радость видеть Белянку живой! Я подбежал к ней, она стала ласкаться ко мне…

Моя радость продолжалась недолго, я чувствовал, что сегодня должен решиться… Я взял нож и начал точить его. Я представлял себя убийцей. Когда я подошёл к Белянке, руки мои опустились. От холода у меня коченели пальцы: это был новый предлог отложить ужасную работу. Я разложил огонь и начал мечтать, греясь около него.

«Могут же волки ходить по снегу, – мелькнуло у меня в голове, – почему бы мне не попробовать?»

У меня сердце забилось от радости при этой мысли. Но вдруг я вспомнил о Белянке: я не решаюсь убить её, чтобы поддержать свою жизнь, а оставляю её на растерзание волкам!

А если я убью козу – хватит ли мне её мяса до дня освобождения? Я знаю, Юрские горы иногда бывают покрыты снегом до лета. Не надо терять времени, пока снег ещё крепок… Нужно сделать санки. Эта мысль меня так заняла, что я на время забыл о голоде.

Я собрал все деревянные доски, которые у меня были, и начал мастерить санки. На них я положу козу, связанную по ногам, а сам сяду спереди, когда мы покатимся вниз с горы.

Вечером накануне задуманного путешествия я с грустью прощался с хижиной и с могилой дедушки. Я с ужасом помышлял о расстоянии между хижиной и долиной, но всё-таки оставался при своём решении и шёл на жизнь и на смерть. Готовы санки, верёвка и солома для козы и «Подражание Христу» – для меня. Я никогда не расстанусь с этой книгой.

2 марта, в доме отца.

Я дома! Отец только что кончил чтение моего дневника и заставляет меня написать заключение.

Счастье, от которого я не могу опомниться после целой недели жизни дома, мешает мне рассказать в последовательном порядке про события последнего дня моего заключения и о моём освобождении, которое произошло совсем не так, как я рассчитывал.

21 февраля холод был ещё сильнее, чем накануне, но я всё-таки решился идти, не теряя минуты. Прежде всего необходимо было проложить себе выход из хижины; я разбрасывал снег у двери, пока не дошёл до полного изнеможения. Пришлось отдыхать. Я затопил очаг. Вдруг я услыхал сильный шум снаружи; первая моя мысль была о волках, я поспешил запереть дверь и стал прислушиваться.

Снаружи раздавались голоса, и мне показалось, что меня называют по имени. Я закричал изо всех сил.

Радостные крики раздались в ответ.

Слышно было, что снаружи несколько человек разгребают и отбрасывают снег. Через несколько минут проход к двери, который я начал разгребать, был закончен с другой стороны, и мой отец показался на пороге хижины. С криком радости я бросился к нему на шею.

– А дедушка? – спросил он тотчас же.

Я не мог отвечать и молча повёл его в молочную.

Он опустился на колени возле могилы. Я начал было рассказывать о последних минутах жизни дедушки, но не мог говорить от волнения. Отец остановил меня.

– Потом, потом, дитя моё, – сказал он, – мы не должны медлить, идти теперь по горам слишком тяжело.

Вошли мои два дяди и наш работник Пьер, которые сопровождали отца. Мы решили, не теряя ни минуты, отправиться в путь.

Отец дал мне ружьё; они все были вооружены на случай встречи с волками. Пьер взял также и мои санки.

– Теперь не время уносить останки дедушки, – сказал отец, – мы придём за ними весной, чтобы похоронить их на деревенском кладбище.

– Так хотел и дедушка, – сказал я.

Перед уходом мы все вошли ещё раз в молочную, чтобы проститься с дорогой могилой.

Путь был не длинный, но утомительный. Я был совершенно ослеплён ярким светом солнца и блестящего снега. Мороз был сильный, но я только радовался на него, потому что он спас Белянку, которая ехала теперь с нами, привязанная к саням.

Когда мы вышли на проложенную дорогу, я увидел, сколько сил, времени и труда было положено, чтобы спасти нас. И я понял также, что, не будь такого мороза, немыслимо было бы проложить к нам дорогу по этой сплошной массе снега.

– Вы могли бы быть освобождены ещё в начале декабря, сказал отец, – если бы в то время внезапно не изменилась погода и вследствие тепла снег не сделался рыхлым. Ты видишь, Луи, – прибавил он, – что все наши соседи принимали участие в том, чтобы спасти вас, но никто не запомнит такой снежной зимы, как в этот год, и это страшно тормозило работу. Четыре раза отрывали дорогу, и каждый раз её снова заносило снегом.

– И так было с первого дня? – спросил я.

Тут отец рассказал мне, что с ним случилось на обратном пути от хижины, осенью. Он едва не погиб на спуске к деревне, оборвавшись вместе со снежным обвалом, и его нашли без сознания на краю пропасти. В таком состоянии его отнесли в деревню на носилках. Несколько дней он не приходил в себя, и за эти-то дни снег сделал все дороги непроходимыми. Я не буду рассказывать о терзаниях моего отца при бесплодных попытках спасти нас; я понял, что в долине страдали не меньше, чем мы в хижине. Все соседи в деревне выбежали к нам навстречу и наперерыв выражали мне свою радость и привязанность, а я краснел за то, что сомневался в их готовности помочь нам. Каждый хотел видеть и приласкать Белянку. Тотчас же дали ей самого лучшего сена и прекрасную подстилку, словом, чествовали её так, как не чествовали никогда ни одну козу на свете.

Макс Вебер

Под поездом в ночь на Новый год

-У, наконец-то! Мы вас ждём не дождёмся. Я уже давно пары развожу, – обратился к входившим товарищам старый заслуженный машинист Цимерман, мешая привычной рукой пунш в огромной кастрюле.

Осыпанные снегом вошли в комнату паровозного депо несколько тёмных фигур; из-за поднятых воротников едва виднелись их раскрасневшиеся от мороза весёлые лица.

…Сегодня канун Нового года. В виде исключения стол покрыт чистой скатертью; в конце стола, перед камином, сидит старик Цимерман и занят приготовлением жжёнки. Судя по запаху, наполняющему комнату, и по количеству пустых бутылок на полу, надо думать, что жжёнка выйдет на славу, настоящая «машинистская» жжёнка, годная для здоровых глоток.

– Ну уж погода, жестокая нынче служба выпала под праздник! – заговорили вошедшие гости, стряхивая снег и высвобождаясь из-под разнообразных зимних одеяний – шуб, полушубков, меховых шапок и валеных сапог.

– Ну уж много вы, сахарные куклы, знаете про жестокую службу! Стоите вы в стеклянных коробках, которые вам теперь устроили, и покачивают вас мягкие рессоры новых паровозов! Хотел бы я вас видеть на нашем месте лет тридцать тому назад! Мы ездили на таких паровозах, что каждый стык рельсов встряхивал нас до мозга костей. И стояли мы на открытых площадках день и ночь, и в декабрьскую вьюгу, и в июльскую жару, в дождь и в град – только и было защиты от непогоды, что форменный сюртук да собственная шкура. Это вот была служба. Много вы о ней знаете. Самое скверное теперь во всей-то вашей службе это то, что бедняге Гернигу нынче к празднику поднесли – экзамен. Не легко ведь его выдержать. Уж легче на паровозе под открытым небом, чем в школьной комнате… А вот и он сам! Ура!