Сельма Лагерлеф – Рождественская шкатулка. Рассказы зарубежных классиков (страница 23)

К ночи мне стало опять тяжелее. Чтобы подкрепить себя немного, я выпил несколько капель вина и при этом вспомнил, как берег дедушка это вино и как я надеялся, что оно поддержит в нём жизнь.

Тело дедушки начало уже разлагаться, я чувствовал, что необходимо заняться погребением, и не находил в себе сил. Теперь у меня было одно желание: удержать как можно дольше эти дорогие останки.

«От земли взят ты и в землю обратишься», – вспомнил я слова Св. Писания. Я взял заступ и отворил дверь в молочную. «Ты был сиделкой, – говорил я себе, – был доктором, теперь будешь могильщиком. Ты будешь сам делать то, чего обыкновенно родные стараются не видеть».

Первый удар заступа, глухо раздавшийся в каменных сводах молочной, заставил меня содрогнуться всем телом. Нужно было привыкнуть к этому звуку, так неприятно нарушавшему глубокое безмолвие нашей хижины. Целый день я копал могилу, которую можно было выкопать в продолжении двух часов. Я старался выкопать глубже яму, чтобы хищные звери не нашли трупа, в случае если я уйду из хижины или, может быть, тоже умру. Кроме того, необходимо было зарыть глубже труп, чтобы запах от разложения не отравлял воздуха.

Пробило десять часов. Опять пришла ночь и с нею чёрные мысли.

Хотя в моём жилище и не было заметно разницы между днём и ночью, но я как-то чувствовал её приближение. У меня не хватало мужества начать погребение в этот час, хотя откладывать долее было почти невозможно. Чтобы уничтожить запах, распространявшийся от трупа, я затопил очаг и хотел покурить уксусом. Но запах уксуса с дымом раздражал козу, она чихала и блеяла, мне пришлось оставить это.

Работа утомила меня, я лёг опять около Белянки, которая, по-видимому, была очень довольна моим присутствием, и скоро заснул.

11 января первая моя мысль была о предстоящей тяжёлой работе. Мужество моё уменьшалось по мере приближения этого часа. Вместо моего обычного завтрака – парного молока и картофеля – я съел маленький кусочек хлеба, смоченного вином. Подкрепившись таким образом, я приступил к погребению.

Поставив около постели две скамьи рядом, я положил на них длинную, широкую доску, ту самую, которая выпала из стенного шкафа и за которой я нашёл «Подражание Христу». Медленно и постепенно я сдвинул тело на эту доску и привязал его к ней верёвкой. Вид этого беспомощного, неподвижного тела, со сложенными на груди руками, с наклоненной набок головой, привёл меня снова в исступление. Я плакал, кричал в бессильном отчаянии, говорил бессвязные слова, призывая моего дорогого дедушку. Ни звука в ответ, кругом могильная тишина… Наконец, я опомнился.

Спустив доску с телом на пол, я осторожно дотащил её за верёвку до могилы.

С помощью верёвок спустил я труп в могилу.

Всё самое трудное было сделано, оставалось последнее, и я не решался начать его, т. е. бросить первую горсть земли.

Я опустился на колени перед открытой могилой и стал читать молитвы, потом взял «Подражание Христу» и оттуда читал места, отмеченные дедушкой.

Я читал громко, и мне казалось, что я не один в хижине. После молитвы я засыпал могилу.

Остальную часть дня я посвятил вырезыванию на маленькой гладкой доске следующих слов:

«Здесь покоится тело

Пьера Луи Лопра.

Скончался в ночь с 7 на 8 января 18…

на руках своего внука Луи Лопра,

который и похоронил его».

Я приколотил эту дощечку на толстую палку, которую воткнул в могильную насыпь.

Сделав всё это, я затворил дверь в молочную и остался в кухне вдвоём с Белянкой.

Каждое утро и каждый вечер я молюсь на могиле дедушки.

На другой день после похорон я почувствовал страшную пустоту: у меня не было необходимой работы, и я не мог заставить себя работать для развлечения.

Вчера – 13 января – мне пришло в голову прочесть весь мой дневник. Я снова пережил день за днём всю мою жизнь здесь с дедушкой, я как будто слышал его рассказы и разговаривал с ним.

14 января я весь день описывал печальные события последнего времени.

15 января.

В моей жизни произошла перемена, которую я чувствую с каждым днём всё сильнее и сильнее. Ещё бы! У меня был друг, с которым я мог говорить и у которого находил сочувствие! Насколько мне было лучше прежде, чем теперь! Как я жаловался на свою жизнь тогда, а теперь с каким удовольствием я вернул бы её! Я один, совсем один – эта мысль не покидает меня ни на минуту.

16 января.

День прошёл так же, как и предыдущие. И я лег бы с такой же гнетущей тоской на сердце, если бы не случилось одно маленькое происшествие, оживившее и успокоившее меня.

Вечером, когда потух огонь на очаге, я хотел зажечь мою лампаду, когда вдруг услыхал лёгкий шум в трубе, и по комнате распространился запах угара. Я догадался, что загорелась сажа, и влез на очаг, чтобы осмотреть трубу. Искра, очевидно, уже потухла, и я ничего не нашёл опасного, но в то время, как я, подняв голову смотрел вверх, над трубой показалась ярко блестевшая звёздочка и, медленно проплыв, снова скрылась.

Это длилось одно мгновение, но оно живо напомнило мне о внешнем мире и заставило забыть о моей мрачной темнице.

17 января.

Вчера я лёг полный радости и какой-то смутной надежды. Но сегодня я встал опять слабый и разбитый. Весь день я ждал наступления вечера, в надежде увидеть опять звезду. Может быть, она переменила своё место, или небо было облачно, но я не видал её больше.

18 января.

Белянка даёт так много молока, что я не могу его выпивать и делаю каждый день сыр из остатков. Эта работа меня несколько развлекает. Одиночество для меня невыносимо, я стараюсь спать как можно дольше, чтобы сократить бесконечные дни.

19 января.

Я пишу только для того, чтобы писать. Чем наполнить мне мой дневник? Описанием моего горя? Я беру перо в руки и думаю оживить мои мысли: напрасный труд! Я не могу выйти из моего оцепенения.

20 января.

Ничто не может сравниться с невыносимой тоской, которую я испытываю. Моё отчаяние в первые дни заключения, мой страх быть съеденным волками, горе во время смерти и погребения дедушки – всё это ничто в сравнении с тем ужасным состоянием, в котором я нахожусь теперь. Даже молитва мне не помогает.

21 января.

Для Белянки решительно всё равно, кто бы около неё ни был, только бы её кормили; она даже не замечает отсутствия дедушки. Она пользуется моими заботами совершенно бессознательно. Какое безумие с моей стороны упрекать её! Разве можно требовать благодарности от существа, не имеющего разума!

22 января.

Помечу это число в моей тетради. О нём не будет никаких воспоминаний. О чём мне писать?

23 января.

Я чуть не погиб… Смерть была бы внезапная, ужасная и сразила бы меня в минуту моего малодушного уныния.

Последние дни я начал замечать, что погода становится теплее и дым проходит через трубу не так легко, как прежде. Сегодня, часов около двух дня, я услышал глухой шум, похожий на отдалённые раскаты грома; он необыкновенно быстро приближался, потом вдруг раздался страшный грохот где-то близко около меня, и вся хижина потряслась до основания.

Я вскрикнул от ужаса. Несколько вещей попадало и густой слой пыли поднялся в кухне. Опомнившись несколько, я стал осматривать хижину. В кухне я не нашёл никаких повреждений, но войдя в хлев, я догадался, что удар был именно с этой стороны. Обвалившаяся штукатурка покрывала весь пол, стена треснула и покривилась, часть крыши была разбита с той стороны, где хижина упиралась в гору. Вероятно, оборвалась часть скалы сверху или упала громадная глыба снега, разрыхлевшего под влиянием теплой погоды. Во всяком случае, опасность, очевидно, миновала. Потрясение было сильно, но оно вывело меня из оцепенения.

24 января.

Белянка меня беспокоит, она начинает давать меньше молока.

25 января.

Дедушка, вероятно, предчувствовал, что я останусь один, и давал мне советы на всякий случай.

– Что, если Белянка перестанет нам давать молоко, – сказал он мне однажды, – нам придётся убить её, чтобы питаться её мясом.

Затем он дал мне некоторые указания относительно сохранения мяса и приготовления для еды.

Неужели мне придётся прибегнуть к этой жестокой крайности?

26 января.

Если обстоятельства не ухудшатся, то я могу прожить некоторое время спокойно. Молока Белянки хватает мне на день. Конечно, не остаётся на сыр, но его у меня припасено довольно. Вообще, пока ещё провизии у меня достаточно. Я рассчитал, что могу быть сыт в продолжение пятнадцати дней.

27 января.

Молоко всё уменьшается.

Если бедное животное не будет давать молоко, мне придётся питаться его мясом.

30 января.

Меня занимает мысль: стоит ли мне, чтобы поддержать моё жалкое существование, делаться палачом животного, которое кормило меня столько времени? Она убавила молока наполовину.

1 февраля.

Вчера молоко не уменьшилось, но мне стоило это очень дорого: я дал козе тройную порцию соли, она пила очень много и дала больше молока. К сожалению, я не могу так продолжать: если мне придётся убить Белянку, без соли нельзя будет есть её мясо.

Убить Белянку!..