Сельма Лагерлеф – Рождественская шкатулка. Рассказы зарубежных классиков (страница 20)

21 декабря.

Мы всё бережем масло, и из-за этого я чуть не разбил большой глиняный кувшин с водой для питья. Он стоит у нас всегда в углу, на полу. Я пошёл туда что-то искать и в темноте опрокинул его. Хорошо ещё, что пол у нас не деревянный, а земляной, так что кувшин остался цел, и только пролилась вода.

– Вырой в углу ямку, – сказал дедушка, – и поставь в неё кувшин, тогда он не будет опрокидываться.

Я зажег лампу и взял заступ, но только что я начал копать, как дедушка внезапно остановил меня.

– Погоди-ка, – сказал он, беря у меня заступ и начиная рыть землю с величайшей осторожностью.

– Что вы ищете, дедушка? – спросил я.

– Видишь ли, я совершенно неожиданно вспомнил, что несколько лет тому назад закопал здесь несколько бутылок вина. Это была бы прекрасная находка. Нашёл! Вот бутылка! А вот и другая, и третья, они все подряд и лежат.

Дедушка отрыл целых пять бутылок вина. С каким удовольствием выпил он полстаканчика этого старого вина, уговаривая меня выпить тоже за счастливую находку.

– Вот мы с тобой и отпраздновали первый день зимы! – сказал он.

Я заботливо уложил бутылки, чтобы сохранить их, зная, как вино необходимо для моего старого деда. Это маленькое приключение оживило нас и придало нам бодрости. Мы долго сидели и разговаривали.

Дедушка дал мне урок астрономии, и, мне кажется, теперь я понимаю, как Земля движется вокруг Солнца, отчего день сменяется ночью, зима – весной, весна – летом, лето – осенью и осень – опять зимой. Узнал я также, что Земля наша круглая, как шар.

22 декабря.

Я учил в географии, что обитатели гор мало похожи на других людей. «И неудивительно, – говорил мне дедушка, – что их образ жизни и нравы так отличаются от нравов жителей долин. Горцы большую часть года заключены в своих хижинах или бродят по горам со своими стадами, почти не встречаясь с людьми. Альпийский пастух в продолжении целого года видит меньше людей, чем мы, жители деревень, в продолжении одного месяца. Эта уединённая жизнь не может не отражаться на характере горцев. Они сосредоточенны и молчаливы; они привыкают справляться собственными силами с суровой природой».

Так рассказывал мне дедушка, а огонь пылающего очага освещал его длинную седую бороду, серую шапочку, опушенную мехом, и грубое старое платье. Я смотрел на его лицо, с кроткими серьёзными глазами и доброй улыбкой, и мне казалось, что я вижу перед собой одного из тех святых, которым молятся у нас в долине. Я думал также о том, как он должен был страдать за меня и за отца, и при этой мысли глаза мои наполнялись слезами.

Но мы решили отвлекать друг друга от грустных мыслей, потому я скрывал свои слёзы.

Дедушка показал мне ещё несколько работ, которыми занимаются горцы в зимнее время. Как я завидую людям, которые могут скоротать зиму постоянной работой! Если бы, например, у меня были материалы и инструменты и если бы я умел вырезывать из дерева такие прелестные вещи, какие делают в Бернском Оберланде, или если бы я умел изготовлять часы, как часовщики в Шо-де-фон и в долинах швейцарских озёр, как я был бы счастлив! Даже если бы я делал грубые деревянные бочки и вёдра, как другие жители гор, и то я был бы доволен; работа облегчает самое тяжёлое существование.

При свете лампы или огня на очаге я плету сиденья из соломы, но даже эту грубую работу приходится оставлять в то время, когда мы должны сидеть в темноте. Тогда мне остаётся только одно утешение – слушать рассказы дедушки и разговаривать с ним. Если бы этот могильный мрак сопровождался бы ещё могильным молчанием – наше положение было бы ужасно!

23 декабря.

Дедушка жалуется на боль и онемение членов. Каждое утро мы с ним ходим некоторое время взад и вперёд по нашей темнице. Это необходимо для нас обоих. Дедушка при этом опирается на моё плечо.

Сегодня он разулся и протянул к огню ноги, и я заметил, что они сильно опухли. Он уверяет, что это бывало и раньше и что нечего беспокоиться.

Я постоянно напоминаю ему, что он должен выпивать несколько глотков вина для поддержания сил. Вообще, он, видимо, заботится о своём здоровье только для того, чтобы не беспокоить меня.

Боже, сохрани мне друга, может быть, единственного на земле!..

24 декабря.

– Часть дня мы слепые, – сказал дедушка, – и потому нам нужно приучать себя работать, насколько возможно, ощупью. Попробуем плести из соломы в темноте, может быть, привыкнем.

Мы сделали первую попытку, и наша работа вышла довольно недурно. В другой раз, вероятно, выйдет ещё лучше. Я хочу попробовать делать соломенные шляпы. Мне очень хотелось бы научиться этому мастерству, оно не трудно, я видел, как делали шляпы маленькие пастухи в горах.

25 декабря.

Этот святой день мы посвятили молитве и разговорам о Спасителе. Я никогда не забуду мои беседы с дедушкой. Сегодня он так много и трогательно рассказывал мне о рождении Спасителя, Его земной жизни, страданиях и смерти. Он передал мне много проповедей, притч и бесед Его с учениками, полных божественной прелести. Я слушал его, и мне казалось, что я стою в нашем старом храме, кругом меня толпятся друзья и соседи, раздаётся церковное пение и звон колоколов.

О, как счастливы люди, которые могут соединяться для молитвы и расходиться для работы!

Если мне суждено когда-нибудь сойти с гор, то я скажу своим братьям и друзьям:

– Если бы вы пробыли, как я, столько времени в одиночестве, вы почувствовали бы, как вы любите всех людей и как неразумны поселяющие смуту и вражду между людьми; вы сознали бы, что не хорошо быть человеку одному, и возлюбили бы ближнего своего, как самого себя.

26 декабря.

Сегодня утром дедушка чувствовал себя не хорошо и не пил свою порцию молока. К счастью, это продолжалось недолго, скоро ему стало опять лучше.

Он очень терпеливо переносит свои страдания.

– Слушай, Луи, – сказал он мне, – я всё время надеялся дожить до нашего освобождения. Это было моё единственное желание. Я передал бы тебя отцу и умер бы спокойно. Но, кажется, Богу угодно взять меня к себе раньше и, может быть, тебе предстоит остаться одному в этой хижине. Не пугайся и не приходи в отчаяние. Что я теперь для тебя? Обуза, тяжести которой ты не замечаешь только потому, что любишь меня. Ты делаешь один всё необходимое для нашей жизни. Я передал тебе некоторый опыт, которого тебе не хватало, и, мне кажется, моя обязанность исполнена. Будь мужествен, как я, и смотри смело в будущее, приготовясь к разлуке, которая наступит, может быть, скорее, чем мы ожидаем. Впрочем, как знать: может быть, твои заботы обо мне и осторожность в пище ещё поддержат мою жизнь, и я увижу ещё весну.

Я ничего не отвечал, слёзы душили меня. Мы долго молчали, пока я не пришёл в себя и не принялся плести в темноте свою солому.

Вечером дедушка опять не пил молока и, видя, что его порция остаётся, он научил меня делать из неё сыр.

– Видишь, – сказал он, улыбаясь, – оказывается, что я ещё могу тебе пригодиться на что-нибудь.

За неимением сыворотки мы заквасили молоко уксусом. Затем я влил его в глиняную форму и поставил; завтра мы увидим, что из этого выйдет.

Со своей стороны я тоже придумал для дедушки кушанье, которому он очень обрадовался. Я вспомнил, как тётки делали для него, когда он был не совсем здоров, гренки из хлеба с вином. Жаль только, что у меня не было сахару, чтобы посыпать их. Вино у нас прекрасное, оно было собрано в урожайный год.

– Такое вино не стыдно подать к столу принца, – сказал дедушка. – Хоть бы мне удалось увидать первые почки винограда, – прибавил он.

27 декабря.

Сыр вышел прекрасный. Я поставил его на стол и посыпал солью.

Он так аппетитен, что у меня текут слюнки, когда я смотрю на него. И всё-таки как я был бы счастлив, если бы у нас не оставалось молока на сыр, и дедушка выпивал бы всю свою порцию. Дедушка кушал сегодня только картофель, испечённый в золе, и немного хлеба с вином. Как он ни скрывает, я вижу, что он болен и силы его уходят.

28 декабря.

Дедушка ложится теперь раньше и встает позднее. Он говорит, что согревается и отдыхает под одеялом и соломой. Он очень заботится о своём здоровье, но делает всё это ради меня. Чему только не научился я от него за эти несколько недель! Я не узнаю себя: мысли и чувства ребёнка отлетели от меня, я превращаюсь во взрослого с необыкновенной быстротой. День прошёл без особенных событий. Я по обыкновению работал и почти всё время в темноте. Удивительно, как привыкли мои пальцы плести ощупью. Осязание развилось до такой степени, что я чувствую каждый узелок, каждую неправильность плетения. За тридцать дней заключения я научился большему, чем за всю мою жизнь на свободе.

29 декабря.

В те дни, когда однообразие нашей тихой жизни ничем не нарушается, мысли мои вылетают из темницы, направляются в нашу деревню и останавливаются на моём дорогом отце. Но я не знаю, где он. Прежде всего я ищу его дома. Я вижу его печальным и одиноким, его глаза устремлены в горы, он думает о нас, он не потерял надежду нас видеть. Но кто скажет мне, что помешало ему прийти к нам на помощь? Я чувствую, что мы увидимся, но печальное предчувствие говорит мне, что день нашего свидания будет днём скорби для нас обоих.

Почему тебя нет с нами, отец?

Может быть, ты погиб, желая спасти свой скот?

В темноте, которая окружает меня так часто, я всё прислушиваюсь к чему-то с суеверным ужасом. Мне кажется – я слышу голоса, мне делается страшно, и я с трудом возвращаюсь к действительности.