Селена Найтвуд – Тишина между нами (страница 2)

Прошлась вдоль стеллажей не торопясь. Стеллажи были организованы без видимой системы, но как-то правильно — по внутренним принципам, которые она не понимала, но чувствовала. Старые книги соседствовали с новыми. Где-то лежали блокноты в стопке, но немного, и не то.

Она подошла к прилавку.

Он поднял голову.

Алина показала руками: прямоугольник — блокнот. Потом жест, который обозначал вопрос. Люди обычно или понимали с первого раза, или начинали переспрашивать раздражённо.

Он понял с первого раза.

Ничего не ответил — просто повернулся, открыл ящик под прилавком, достал несколько блокнотов, разложил перед ней. Разные. Маленький в клетку. Средний с белой обложкой. Линованный, тонкий, дешёвый.

И последний — тёмно-синий, плотный, с текстурированной обложкой. Гладкий, матовый, увесистый.

Он не предлагал его по-особенному. Просто положил чуть ближе к ней, чем остальные. Молча. Без объяснений.

Алина посмотрела на него.

Потом взяла тёмно-синий.

Он кивнул. Достал листок бумаги — ценник, написанный от руки. Она достала кошелёк, отсчитала. Положила на прилавок. Он взял — не пересчитывая.

Больше ничего не происходило.

Она убрала блокнот в рюкзак. Повернулась к двери. Колокольчик снова звякнул — вполголоса.

Никто не произнёс ни слова.

На улице она немного постояла у дверей. Бесцельно, не понимая, зачем. Просто не уходила — секунду, две.

Его тишина была другой. Это было фактом, с которым она пока не знала, что делать.

Домой она вернулась, когда начинало темнеть.

Квартира всё ещё пахла чужим жильём, но уже чуть меньше — или она успела привыкнуть, это трудно было отличить. Старушка за стеной всё так же молчала своим плотным молчанием. Молодой мужчина не спал — по-прежнему.

Алина прошла к окну, придвинула стул, устроилась. Открыла новый блокнот.

Долго смотрела на пустое белое поле.

Потом взяла карандаш и начала чертить. Волнистые линии, неровные, разной длины и плотности. Так она давно рисовала звуки: длинная пологая волна — море. Короткие острые — дождь по жестяной крыше. Плотная густая штриховка — тишина водителя такси. Она сама не всегда объясняла себе эту систему, но руки знали.

Остановилась посередине страницы.

Подумала.

Нарисовала отдельно — длинную ровную линию, почти прямую, но с очень мягкими подъёмами и спусками. Как музыкальная пауза. Как что-то, у чего нет лишних углов.

Посмотрела на неё.

Взяла карандаш снова. В углу страницы написала одно слово, маленькими буквами:

Другая.

Закрыла блокнот. Посмотрела в окно.

Море все еще было там — серая полоска, почти исчезнувшая в сумерках. Еле слышно шумели волны.

Алина держала блокнот в руках.

Первый раз за долгое время — не хотелось закрыть глаза.

Глава 2. Линия разлома

Она не спала.

Это не было неожиданностью — первые ночи в новом месте никогда не давались легко, тело не знало ещё, где граница между «здесь» и «там», и держалось настороже. Но дело было не только в этом.

За стеной слева старушка — Алина чувствовала её тишину даже сквозь сон, который у старушки, судя по всему, был таким же плотным и многолетним, как её молчание. Тишина старых людей была особой — она существовала, как мебель, которую перестали замечать, но которая всё равно занимает место в комнате.

Справа молодой мужчина наконец уснул — его тишина стала другой, немного рассеянной, как бывает у спящих. Это было чуть легче.

Алина лежала на спине и смотрела в потолок.

Блокнот лежал рядом — на тумбочке, закрытый. Она взяла его, не включая свет. Просто держала. Не открывала. Иногда этого было достаточно — держать что-то в руках, что не давит и не кричит и не требует ничего в ответ.

За окном шумело море.

Тихо, ровно — такой звук, что ни в какую сторону не качнёт, просто держит на поверхности, как вода держит того, кто умеет не сопротивляться.

Запах проникал сквозь окно — солёный, сырой, с горьким привкусом водорослей или камней, она не умела различить. Просто море. Просто этот запах.

И вот тут что-то сдвинулось внутри, как слой грунта сдвигается перед тем, как обрушиться оползнем.

Потому что этот запах — солёный, с горечью — она помнила. Только не морем.

Коридором. Ночным освещением. Каталкой, которую везут по гладкому полу, и это скрипение колёс никуда не делось, застряв в углу памяти.

Алина закрыла глаза.

Они ехали уже больше часа, и Катя пела.

Не по-настоящему пела — просто подпевала тому, что играло в колонке на переднем сиденье, негромко, попадая в ноты не всегда, и это было смешно, и Алина смеялась. Легко, не сдерживаясь — запрокидывала голову и смеялась, и это тоже было просто.

— Ты вообще не умеешь петь, — сказала Алина.

— Зато с душой, — ответила Катя, не обижаясь, и добавила громкости.

За окном было темно — трасса, редкие огни, осенний лес по обочине. Они возвращались со дня рождения, пара бокалов вина, Катя говорила, что трезвая и пела громче в доказательство своих слов. Алина не спорила. Ей было хорошо — вот именно так: хорошо, просто, без усилий.

Голос работал сегодня отлично.

Это она всегда замечала — когда хорошо, голос становился другим. Она говорила много сегодня, говорила смешно, говорила точно. На вечеринке был кто-то из театра, и они спорили про Чехова полчаса, и она не уступила ни в одном месте, где не хотела уступать. Голос — это она всегда знала — был не просто инструментом. Он был ею. Первым и самым верным способом присутствовать.

Она преподавала сценическую речь — третий год, в маленькой театральной студии, три группы, от четырнадцати до сорока двух. Это было странное место для работы, если смотреть со стороны. Если смотреть изнутри — единственное, где она понимала, зачем встаёт утром. Она учила людей говорить. Дышать перед тем, как говорить. Слышать себя.

Она откинулась на спинку сиденья. Смотрела в окно — лес, темнота, огни встречных машин. Думала о том, что в понедельник новая группа, совсем зелёные, и придётся начинать с самого начала, с дыхания. Они всегда приходят зажатые — грудь, плечи, горло. Думают, что говорить — это просто открыть рот.

Она улыбнулась.

— Ты чего? — спросила Катя.

— Ничего. Думаю про понедельник.

— Боже, — сказала Катя. — Ты неизлечима.

Алина засмеялась снова.

Потом был свет — очень яркий, не оттуда — и звук, который она не успела понять, и потом…

Потолок.

Белый, ровный. С длинной трещиной наискосок.

Она смотрела на эту трещину долго — не понимая сначала, где она, почему так больно в правом боку, почему рука привязана к чему-то твёрдому. Потом поняла, что не привязана — это капельница. Больница.

Она открыла рот — попробовала позвать. Имя, любое имя, Катя, мама, кто-нибудь.

Тишина.