Селена Найтвуд – Тишина между нами (страница 4)

Окно «Последней страницы» светилось мягким желтоватым светом. Не яркая реклама — просто свет в окне, как бывает по вечерам в домах, где ещё не спят. Алина заметила его не сразу: сначала просто смотрела на набережную, на силуэты кустов, на тёмную полосу моря за ними, и только потом взгляд зацепился за это окно.

За стеклом двигался силуэт.

Она не сразу сообразила, что это Даниил. Сначала подумала — человек расставляет книги. Медленно, без спешки: берёт с одной полки, несёт к другой, останавливается, смотрит, возможно читает корешок, кладёт. Снова берёт. Что-то в этом движении было успокаивающее. Просто человек и его работа. Алина поймала себя на том, что смотрит дольше, чем нужно для того, чтобы понять, кто это.

Она попробовала почувствовать его тишину отсюда — с расстояния. Не вышло, конечно. На расстоянии это не работало. Но тело вспомнило само: легкая волна прошла по плечам, как будто она на секунду перестала сжиматься. Не расслабление — просто отсутствие того постоянного напряжения, которое она не замечала, пока оно не исчезало.

Алина отвернулась от окна. Сделала глоток — чай успел остыть.

За стеной у старушки что-то упало — скорее всего книга с края тумбочки, — и тишина квартиры стала другой, острее. Алина ушла в середину комнаты, туда, где стены меньше давили. Взяла блокнот. Полистала. Ничего не написала.

Когда подняла глаза, свет в лавке ещё горел.

Сон пришёл неожиданно.

Она не помнила, как заснула. Просто в какой-то момент не стало тяжести потолка над головой, и тишины соседей не стало, и сама квартира исчезла. Осталось что-то без названия — не место, скорее состояние, похожее на промежуток между вдохом и выдохом.

Свет повсюду, равномерный, словно он везде сразу и ниоткуда конкретно. Под ногами ничего твёрдого, но и не пустота. Она шла или стояла — в снах это редко было важно, и Алина давно перестала проверять.

Крик внутри неё звучал. Он всегда звучал.

Это был не её крик — это было накопленное. Всё, что она забирала с улиц и из очередей, из соседских квартир и из случайных взглядов. Тишина кассирши с её промокшей усталостью. Тишина мужчины с зуммером. Тишина старушки за стеной. Весь этот шум без звука складывался в голове в постоянный низкий гул — как трансформаторная будка — который слышишь только ночью, потому что днём заглушает остальное. Алина жила с ним настолько давно, что уже не всегда отличала его от тишины.

Но здесь он был не таким громким.

Она остановилась — или перестала двигаться, или то и другое сразу.

Кто-то был рядом. Она не видела — просто знала, как чувствуешь наличие двери по сквозняку. Присутствие без силуэта, без голоса, без лица, без намерения приблизиться или объяснить. Оно просто было рядом, и это было всё. Как стена, к которой можно прислониться. Как тихое место внутри шумного.

Гул в голове сделался тише ещё на один слой.

Алина не двигалась. Она не боялась этого присутствия — и это само по себе было странно, потому что чужое присутствие в снах раньше всегда несло с собой что-то: чужую боль, чужую тяжесть, то, что потом нужно было стряхивать по утрам, как прибитую к одежде пыль. Это было другим. Оно ничего не несло. Оно просто стояло рядом и не требовало ничего.

И в этом сне Алина сделала то, чего не умела делать наяву.

Она отпустила.

Не сразу — постепенно, как отпускают что-то, что несли очень долго, когда тяжесть стала нормой, стала частью осанки, частью того, как держишь голову и дышишь… Сначала плечи. Потом спина. Потом руки, которые в жизни почти всегда были чуть напряжены — готовы закрыть лицо, или нащупать стену, или крепче держать блокнот. Потом тот узел между лопатками, который она обнаружила только тогда, когда он начал расходиться — она не знала, что он был, пока не почувствовала, что он исчезает.

Гул почти пропал.

Присутствие рядом не двигалось. Не касалось. Не говорило. Просто оставалось, и этого было достаточно — и это было странно, потому что раньше такого не было никогда. Алина стояла в этом свете отовсюду и ниоткуда и дышала. По-настоящему дышала — не выполняла упражнение, чтобы выдержать очередь, а просто потому что воздух был там и лёгкие его принимали.

Потом картинка вздрогнула. Как бывает, когда спишь и вдруг кажется, что падаешь: тело реагирует быстрее головы.

Она проснулась.

Темнота. Потолок. Запах своей-чужой квартиры — лаванда, соль, пыль. Щёку что-то щекотало, и Алина не сразу поняла — провела рукой. Слёзы. Она плакала во сне. Не от горя или печали — просто так, слёзы шли сами, как вода сквозь дыры в трубе, без усилия и без смысла.

Алина лежала и ждала.

Ждала привычного — изнеможения, той сухой пустоты после, с которой она обычно просыпалась. Тяжести, которая садится на грудь раньше, чем открываешь глаза.

Её не было.

В груди было легко. Странно, необъяснимо — слегка похоже на то, как бывает после долгой болезни, когда жар уходит ночью и первый раз делаешь вдох без усилия и не веришь, что это настоящее.

Алина не двигалась. Боялась, что пошевелится — и пройдёт.

Не прошло.

Она заснула снова — быстро, без борьбы, как будто кто-то убрал что-то, что мешало.

Даниил лежал в темноте и смотрел в потолок.

Что-то изменилось — он не мог сказать точнее. Не слово, не звук, скорее температура. Там, в том другом пространстве, где он всегда это чувствовал, — чей-то крик стал чуть тише. Не исчез совсем. Но зазвучал мягче, словно боль, которую крик нес, выплеснулась, и остался только звук…

Он полежал ещё немного. Перевернулся на другой бок.

Заснул.

Утром она открыла блокнот и попробовала написать про сон.

Слова не не находились. Это был не такой сон — где потом можно пересказать: приснилось то-то, случилось это. Там не было сюжета. Там было ощущение, которое при попытке поймать расплывалось. Как пытаться удержать рукой туман — он есть, пока ты не берёшь.

Алина взяла карандаш и нарисовала. Замкнутый контур — неровный овал. Закрасила изнутри штриховкой, мягко, без нажима. Рядом нарисовала ещё один овал, поменьше — без имени, без лица, просто рядом с первым. Между ними оставила пространство: не пустоту, а именно пространство — то, что она не умела назвать словом, но узнала этой ночью на ощупь.

Посмотрела на рисунок. Зачеркнула.

Не потому что он был плох — просто не хотела, чтобы это было нарисовано. Некоторые вещи становятся хуже от того, что их трогаешь. Это была одна из них.

За окном была та же набережная, те же кусты, тот же запаздывающий фонарь — сейчас тёмный, утренний. Дальше море, белесое, без горизонта — небо и вода сегодня были одного цвета, и граница между ними где-то терялась. Алина смотрела на это и думала ни о чём конкретном. О свете в окне вчера вечером. О том, как в первый раз читала его тишину — с удивлением, почти со страхом: что за человек, у которого молчание не давит. О том, как в пространстве сна что-то было похожим на это.

Совпадение, решила она.

Или не решила — просто произнесла это в голове, потому что без слова было неуютно.

Чайник вскипел. Алина сделала чай, выпила его стоя, у плиты. Потом посмотрела в окно.

Около десяти вывеска «Последней страницы» зажглась.

Алина смотрела на неё секунду. Потом на блокнот с зачёркнутым рисунком. Потом снова на вывеску. Она не стала долго думать — в этот раз почему-то не стала. Просто встала, накинула куртку, сунула блокнот в карман.

Вышла.

Глава 4. Бумага вместо голоса

Повода не было.

Это Алина понимала ещё на лестнице — за полквартала до лавки, когда переложила блокнот из кармана куртки во внутренний, поближе к рёбрам. Как будто так он весил меньше. Или как будто его не было видно.

Нового блокнота не требовалось. Старый был исписан едва на треть — с прошлого визита она почти не писала, только прочёркивала длинные горизонтальные линии, когда становилось слишком громко изнутри.

Ноябрьский Светлогорск часто заволакивало туманом к полудню. К часу дня все исчезало за молочной стеной, и город делался похожим на черновик самого себя. Алина любила этот час. Улица пустела: туристов не было, а местные в такую погоду сидели по домам или шли по делу — быстро, не задерживаясь. Их тишина мелькала и уходила, как вагоны встречного поезда. Можно было не успеть поймать.

Вывеска «Последней страницы» была чуть облупившейся с угла. Буквы тёмно-синие — того же оттенка, что блокнот, который он выбрал для неё три дня назад. Алина замедлила шаг, хотя и так не торопилась.

Зашла.

Внутри ничего не изменилось. Тот же полумрак, тот же запах — старая бумага и что-то древесное, чуть смоляное, как в лесу. Несколько стеллажей отбрасывали мягкие тени. В углу у окна стоял продолговатый стол — она не замечала его в прошлый раз, — заваленный стопками без порядка: одни корешками вверх, другие в закладках, третьи просто открытые, как будто их читали и отложили на минуту, а минута растянулась.

Даниил был за прилавком. Что-то записывал — не поднял голову сразу. Потом заметил ее.

Кивнул.

Не «здравствуйте», не удивление. Просто — кивнул, как кивают знакомому, который зашёл в привычное время. Хотя привычного времени не было, и она зашла без причины, и прошло всего три дня.

Алина кивнула в ответ и пошла между стеллажами.

Брать ничего не собиралась. Просто — смотрела. Корешки, выцветшие и яркие, старые советские издания в коричневых переплётах, зарубежные с латиницей, несколько польских или чешских. Один стеллаж был весь полон поэзии, она определила это по толщине томов и по тому, как они стояли: не ровно, а с наклоном, как будто опирались друг на друга.