Селена Найтвуд – Тишина между нами (страница 1)

Селена Найтвуд

Тишина между нами

Глава 1. Другая тишина

Поезд замедлялся долго — как будто не хотел останавливаться, как будто и сам знал, что здесь это делать совершенно незачем. Алина стояла в тамбуре с рюкзаком у ног, смотрела в стекло, и считала бегущие перронные столбы — просто чтобы занять внутри себя то, что иначе начинало слишком громко слышать.

Три пассажира вышли раньше неё. Пожилой мужчина с тяжёлым чемоданом — его тишина давила в плечи, как рука незнакомца. Женщина средних лет с ребёнком — у ребёнка тишины не было, только движение и запах молока, это слышать было легко. Потом ещё кто-то безликий.

Алина вышла последней.

Перрон был короткий, мокрый, пустой — осень уже прошла здесь, не спросив ни у кого разрешения. Пахло морем и горьким листом, и ещё чем-то, что она не смогла назвать, — промокшим деревом, может быть, или временем. Небо лежало низко, серое, ровное, как выцветшая простыня.

Она постояла секунду.

Тишина перрона была… выносимой — редкие люди, редкие уколы боли. Вот тот мужчина в кепке, который ждёт кого-то: в его молчании есть что-то острое, нетерпеливое, почти режущее. Вот девушка с телефоном — у неё тишина поверхностная, скользкая, почти ненастоящая. Можно терпеть.

Алина подняла рюкзак и пошла к выходу.

Такси — первое в ряду, серебристое, с продавленным сиденьем. Водитель, лет пятидесяти, коренастый, смотрел в телефон и не обернулся, когда она садилась. Она показала ему бумажку с адресом, подготовленную заранее. Он кивнул. Тронулись.

Его тишина была тяжёлой.

Не злой, не страдающей — просто тяжёлой, как вес, который носят так долго, что уже не чувствуют, но тело согнулось и выпрямиться не может. Алина смотрела в окно, сжала пальцы на ремне рюкзака, дышала ровно. Один. Два. Три. Дома за стеклом были невысокими, облупленными с достоинством, как бывает в городах у моря. Деревья — уже почти голые, но ещё не сдавшиеся. Людей на улице мало.

Хорошо, подумала она. Мало — хорошо.

Ее способность работала всегда. Это не было даром в том смысле, который обычно подразумевает это слово. Скорее постоянный фоновый звук, который ты не можешь выключить, — тишина других людей, их молчание, всё то, что они не говорили вслух, давило на неё, как воздух давит на барабанные перепонки при спуске под воду. Иногда слабее, иногда нестерпимо. Зависело от человека. От его боли.

Она не называла это умением.

Такси остановилось у пятиэтажного дома на тихой улице. Она передала деньги — точную сумму, заранее отсчитанную. Вышла.

Квартира оказалась такой, какой и должна была: чужой и пустой. Хозяйка оставила ключ под ковриком и записку «Всё работает, звоните если что» — это было трогательно и бессмысленно, потому что звонить Алина не стала бы ни при каких обстоятельствах.

Она прошлась по комнатам медленно, осматриваясь как кошка. Две комнаты. Кухня с видом во двор. Спальня с видом на улицу. Запах — нейтральный, немного лавандовый, немного пыльный у батарей.

Алина открыла рюкзак.

Блокнот. Карандаши в плоской жестяной коробке, обмотанной резинкой. Наушники — большие, плотные, те, что глушат внешний звук. Смена одежды. Зарядка. Всё.

Остального, наверное, не понадобится.

За одной из стен жила старушка.

Это чувствовалось сразу — как будто в стену встроен тихий генератор боли. Не острой. Не кричащей. Старой, такой, что уже устала быть болью и стала просто частью воздуха в комнате. Старушка, судя по всему, давно не разговаривала вслух — её тишина была плотной, многолетней, как наросты на днище ржавых барж.

А с другой стороны — молодой мужчина. Он не спал. Алина поняла это даже через стену, даже не видя его: его тишина была рваной, беспокойной, с острыми краями. Такая бывает, когда лежишь в темноте и думаешь о том, о чём лучше не думать.

Она надела наушники. Не включила музыку — просто надела. Не потому что звук мешал, а наоборот — привычное давление на уши напоминало телу: у тебя есть граница. Ты — это ты. Их боль — это их.

Иногда почти получалось.

Она подошла к окну.

Море было видно плохо — дом загораживал угол обзора, но полоска его была. Серая, в мелких барашках. Живая.

Именно об этом она думала, когда выбирала место: море не молчит. Море шумит — неравномерно, непрерывно, без слов и без намерения. И поэтому море не давит. Оно просто есть, и его присутствие не требует от неё ничего.

Она стояла у окна и смотрела на эту серую полоску, пока что-то внутри не стало чуть тише.

Море не вылечит. Но спрячет.

Это не одно и то же.

Блокнот закончился ещё в поезде — последние страницы она исписала ночью, когда не спалось, волнистыми линиями и отдельными словами без связи. Теперь он лежал на столе пустой и бесполезный. Ей нужен был новый.

Это была единственная причина выйти.

Она знала заранее, что это потребует усилий. Она всегда знала заранее — как знают, что сейчас будет больно. Но блокнот был необходим, это было фактом, с которым не спорят, поэтому она натянула куртку, опустила капюшон, сунула руки в карманы и вышла.

Улица встретила её терпимо.

Люди есть, но не много — осенний будний день в приморском городке, где туристов нет и жизнь идёт своим привычным ходом. Алина шла быстро, смотрела под ноги. Это помогало — если не смотреть на лица, то тишина людей становилась чуть менее прицельной. Чуть легче.

Витрины. Аптека. Кофейня, из которой плыл запах корицы и чужой усталости — там внутри был народ. Алина ускорила шаг. Продуктовый. Снова аптека.

— Простите.

Женщина возникла сбоку — среднего возраста, в яркой куртке, с сигаретой в руке. Смотрела прямо на Алину.

— У вас огня не найдется?

Алина открыла рот.

Ничего.

Она попробовала ещё раз — просто сказать «нет», одно слово, это же одно слово, — но горло было такое же, как всегда: закрытое, немое, неспособное. Звук не выходил. Он никогда не выходил, уже давно.

Она замотала головой. Развела руками — жест, который должен был означать «нет, извините, у меня нет», — но жест получился слишком резким или слишком странным, потому что женщина нахмурилась.

— Не слышу, говорите.

Алина снова замотала головой.

— Ну что, так сложно ответить? — раздраженно буркнула женщина, уходя.

Алина стояла у стены какого-то дома — не помнила, как к ней прислонилась, просто оказалась у стены, — и ждала, пока уйдёт жжение в щеках и можно будет двигаться.

Один. Два. Три.

Это тоже было известно: немота пугала людей. Или раздражала. Или заставляла говорить громче, как будто проблема в слухе. Алина не злилась на женщину — просто ждала, пока та исчезнет из виду

Пять. Шесть.

Она подняла глаза.

На противоположной стороне улицы, немного наискосок, висела вывеска. Деревянная, немного потемневшая от осени, с аккуратными буквами: «ПОСЛЕДНЯЯ СТРАНИЦА». Ниже, помельче: книги · бумага · разное.

Алина смотрела на неё несколько секунд.

Колокольчик над дверью звякнул тихо, вполголоса, как будто тоже старался не шуметь.

Внутри было тепло — не жарко, не душно, а так, как бывает в давно и прочно обжитом помещении. Пахло старой бумагой, деревом, может, воском или старыми переплётами. Алина не знала точно. Она остановилась у порога.

Несколько рядов стеллажей, невысокие, плотные. Полумрак в углах. Узкий проход к окну, за которым видна улица. Прилавок у дальней стены — деревянный, тёмный, с лампой на нём.

За прилавком стоял мужчина.

Молодой. Примерно её возраста. Он что-то делал с бумагами — перекладывал или сортировал, — и на звук колокольчика поднял голову.

Алина почувствовала его тишину в ту же секунду.

И остановилась.

Это было непривычное ощущение. Тишина была — это было очевидно, она чувствовала её так же чётко, как всегда чувствовала чужое молчание, — но что-то в ней было другим. Не давящим. Не острым, не усталым, не тем болезненным плотным молчанием, которое она привыкла носить на себе, как влажную одежду. Его тишина была похожа на паузу. На такую, которая бывает в музыке между фразами — наполненную тем, что только что было и что вот-вот будет.

Он смотрел на неё — без вопроса, без лишнего, просто смотрел и ждал. Потом снова опустил взгляд к бумагам.

Алина выдохнула и зашла.