Седрак Симонян – В тени Авроры (страница 5)

Мать замолчала, утирая слёзы. И Айк, не зная, что и думать о словах, звучащих как бред, промолчал. Иногда ему казалось невозможным, невероятным, что всё это слышит от родной любимой матери.

- Мама, мне нужно увидеть её.

Нара долго молчала в раздумье, потом вышла из кухни с мобильником. Когда вернулась, её лицо было спокойным, и в словах прозвучала уверенность.

- Да, сынок, ты увидишь её. Не расстраивайся.

- Мама, я её люблю. Ты даже не представляешь, как.

- Представляю. Всё сияет в твоих глазах. Ты же мой сын. А теперь сходи за сестрёнкой и отнеси бабушке кизилового варенья.

Айк встал, поцеловал мать, взял банку варенья и пошёл к бабушке. Ему было невыносимо. От волнения и беспомощности мысли путались. Прежде чем войти к бабушке, подошёл к собачьей будке. Старая кавказская овчарка пару раз гавкнула, но узнала Айка и умолкла. Айк сел рядом и обхватил шею собаки.

- Видишь, пропадаю. Как спасти любимую, как спасти?..

Собака облизала его лицо и руки. Айк погладил её ещё раз, встал и пошёл к бабушке, которая уже ждала у порога. После приветственного объятия Айк передал варенье и спросил о сестрёнке.

- Только что уснула. Там она, в спальне. Пусть спит. А ты садись на диван, побеседуем.

- Бабушка, я чувствую себя скверно. Пожалуйста, давай побеседуем потом.

- О девушке страдаешь?

- А... Тебе мама сказала?

Ветер нашептал, - «Садись, внук. Разговор будет долгим».

- Об Анабелле?

- О твоей маме. Хочешь чаю?

- Нет, спасибо, только позавтракал. А что о маме?

- Сядь и послушай. И куртку сними, не напрягайся так, не казню же я тебя.

- Бабушка, прости, я скверно себя чувствую. Ты рассказывай, я послушаю.

- Слушай, слушай – и соображай, внук.

---

Дед водил её по тропинке к журчащей речке, расстилал бушлат на высохшем бревне, в пору половодья прибившемся на берегу. Сажал девочку на колени и громким рёвом усмирял лягушачью какофонию, а потом заводил странную беседу с лягушками, приводя внучку в изумление и восхищение. Старик, обращаясь в пространство, спрашивал о царстве ином, о намерениях ведьмы в ночь на полнолуние, о причинах тревоги воющих шакалов на соседней горе. Потом долго выслушивал чередующееся с карканьем ворон, лягушачье кваканье. Внучка, невольно наблюдая за странностями деда, вскоре и сама стала давать ответы, опережая лягушек. Дедушка невозмутимо выслушивал, спрашивал ещё. Когда внучка утомлялась, возбуждение утихало и восприятие притуплялось, она начала выдумывать ответы. Дед укоризненно покачивал головой, говорил, что нехорошо подводить деда и природу. Потом отводил усталую внучку домой. Зимой, когда уже не слышалось никакого кваканья, дед всё равно шёл с ней к полусонной, иссякающей речушке. Лишь сновидения, текущая вода и тишина. Дед всматривался в вечность, а внучка грезила, грезила... Летними вечерами дед разводил на берегу костёр – под мерцающими звёздами, огромной луной, кочующими по небосводу облачками. Потом дед становился на колени, возводил ладони к небесам и молился, молился... Внучка, подражая ему, опускалась на колени рядом, поднимала ручки к далёким туманностям и шептала сокровенное. После молитвы дед раскладывал у костра скатерть, из походного мешка доставал еду, и начинался поздний ужин. Иногда появлялся из темноты лесник, близкий друг деда, здоровался, присаживался рядом, рассказывал о лесных делах и выпивал с дедом по рюмочке тутовой водки. А девочке рассказывал сказки о лесных обитателях. А также всякие лесные были, например, как дряхлая медведица много-много лет охотилась за местным охотником, когда-то пристрелившим её медвежат, хотя охотник давно покинул эти края. Потом старики вели разговор о странных вещах, и утомлённую девочку тянуло ко сну. Дед окутывал её бушлатом, и она медленно погружалась в царство сна. Сновидения казались ей совсем странными, но это было другой жизнью, с которой она постепенно свыклась. Дед говорил, что надобно засыпать вовремя, чтобы не прозевать жизнь в царстве сна. Ещё говорил, что тамошняя реальность неподвластна времени: можно быть то взрослым, то младенцем. Даже умирающий, но не потерявший свою душу, способен осознать себя, выскользнуть из роковых обстоятельств в иную реальность. Или, наоборот, возвратиться оттуда в привычный мир, подвластный времени. Иногда, после обычной тутовки, вспоминая о померших давно и недавно друзьях, старики начали плясать вокруг костра, а она глядела с любопытством и странным пониманием, что это совсем не похоже на танцы для утехи публики. Выспрашивала деда, он беспомощно разводил руками, горестно повторяя, что не всё можно объяснить словами, хотя утверждал, что вначале-то действительно было СЛОВО – но это было начало мира живых, а мир ушедших – это другое, мы чтим их древними ритуалами, которые и есть язык души. Потом старики вели беседу о странных вещах, от чего её опять тянуло ко сну. Дед укладывал её на бушлат, накрывал, и она засыпала. Просыпалась уже дома, на своей кровати. Всё это осталось только в воспоминаниях. Когда дед внезапно умер, её определили в детский дом. Родителей у неё не было: когда-то её, совсем маленькую, дед обнаружил у порога, взял к себе, через знакомых выправил документы будто бы своей внучки, и вдвоём со старухой стал заботиться о ней. Частенько заходил лесник, приносил то сладости, то фрукты, то одежду. После смерти деда лесник думал удочерить её, но так как у него ни жены, ни детей не было, ему отказали. Не отказали другим – семье, которой, как оказалось, нужна была безропотная малолетка для ухода за скотиной и работы по дому. Девочка долго терпела побои, ругань, наказания. Маленькая, перепуганная, она ночевала в пристройке возле коровника. Единственным утешением было присутствие в доме трехлетнего безобидного малыша, хозяйского сына. Когда ей пришло время идти в школу, хозяева и не подумали об этом. Она смотрела на ровесников, каждое утро спешащих мимо двора, и однажды впала в истерику, не успокаивалась даже после пощёчин. Чтобы избежать лишнего шума, её пристроили в психушку. Первое время ей там показалось даже лучше, но вскоре начал домогаться один из охранников… Случайно её увидела в клинике родственница лесника и немедленно ему позвонила. В ту самую ночь, когда пьяный охранник потащил строптивую девочку за волосы в свою спальню, лесник, пробравшийся внутрь лечебницы минуя охрану, увидел происходящее и без зазрения совести перерезал охраннику горло, а девочку увёл в родные края. Но не в деревню: там её многие знали, и могли проговориться при поисках. Он приютил он её в своём охотничьем домике недалеко от монастыря. Нашёл одежду, еду. Когда девочка более-менее успокоилась, повёл в монастырь. Узнав о судьбе девочки, и тем более, чья она внучка, её там приютили, окрестили Нарой в честь дочери одного из членов братства – трагически погибшей юной обворожительной Татарочки, отец которой после этого бросил научный институт и принял постриг. Первое время Нара привыкала, наблюдала. Жизнь монахов, или как они себя называли, братьев, была аскетической и умиротворенной, но, по представлениям Нары, монахи должны денно и нощно молиться Господу и заниматься хозяйством, а тут было и другое. Да, молились, и Божья книга часто бывала в их руках, но иногда некоторые переодевались в странные одеяния и на недели исчезали, выйдя за мощные, скрипучие железные ворота. Хотя было очень и очень интересно узнать, куда пошли братья, Нара не могла этого видеть. Но её всё более занимало обучение у одного из братьев пониманию голосов природы: шума леса, гвалта пернатых, начертанных облаками образов, затишья перед бурей. А ведь были ещё обычные уроки. Иногда с братьями она собирала грибы и ягоды, варила варенья или солила огурцы и помидоры, сушила грибы, ягоды, фрукты. Но основное – учёба, углублённое изучение школьной программы. А потом, постепенно, на грани восприятия – уроки волшебства, голосовое воздействие на лисиц и иных зверей. В полнолуние имитировать волчий вой, чтобы вскоре приблизилась к обители стая волков, и они выли бы с ней на луну. Тем временем девочку повсюду искали, подозревая её в убийстве охранника. Выдала лесника семья усыновителей, указав, что он искал её. Лесник не отрицал, что охранника убил он. На допросах сказал, что дал девочке денег и поездом отправил в столицу. Лесника посадили. Когда монахи рассказали об этом девочке, она зарыдала. Монахи достали для неё документы как племянницы одного из них. В пору обучения и познания тайн, общения со звёздами и медитаций на луну, её захватила мысль о том, что зло надо наказывать. Осенней дождливой ночью, войдя в медиативное состояние, она, заранее определив расположение дома удочерившей её семьи, тайно вышла из обители с канистрой бензина и зажигалкой, и в сопровождении лисиц пошла вершить правосудие. У дома разлила бензин, и в то мгновенье, когда оставалось чиркнуть зажигалкой, увидела облик младенца у окна. Маленького ангела, которого она любила и лелеяла, когда жила в том доме. Ужаснувшись своему замыслу, она выкинула зажигалку и ступила в лесную тьму. Но до этого её заметили из патрульной машины – отдежурившие смену двое милиционеров и ещё журналист. Остановились, выскочили, окликнули. Она остановилась и обернулась, и они опешили от того, что увидели. Юная, лет четырнадцати, с длинными кудрями, босая, в осеннюю стужу, в одном платьице, вся мокрая, она смотрела на них и улыбалась. На вопрос, что она делает в глухую ночь вдали от деревни, девочка засмеялась и ответила: