Себастьян Фолкс – Парижское эхо (страница 38)
– Простите, – сказала женщина. – Наверное, вы что-то перепутали.
– Ее зовут Клемане, – настаивал я. – Вам это имя о чем-нибудь говорит?
– Боюсь, что нет. Извините, месье, мы закрываемся. Всего доброго.
За окном уже темнело, и я понял, что провел на улице почти целый день. В таком возрасте у тебя не болят ноги, ты не хватаешься за спину и не стонешь, как обычно делает Джамаль после долгого дня у фритюрницы. Но в тот момент я почувствовал странную усталость. Я едва шевелил ногами, пытаясь сообразить, до какой станции метро идти ближе. Наверное, «Эколь Милитер». С другой стороны, если я сяду на «Бир-Акем», то по Шестой линии доеду как раз до «Площади Италии». Что ж, решено. Таким образом мой путь пролегал через ту самую крошечную улочку – называлась она рю Юмбло – с чуть обшарпанной темно-бордовой дверью.
Я поднял глаза и увидел свет в окнах: может, одно из них – ее? Потом вспомнил, что квартира Клемане располагалась в глубине двора и окон на улицу в ней не было. Я посмотрел на кнопки домофона возле закрытой двери. Сколько четырехзначных комбинаций получится из цифр 0–9? Наверное, есть какая-нибудь формула, чтобы это рассчитать.
Шанс подобрать правильную комбинацию – ничтожный. В моем изможденном сознании данная вероятность равнялась моим шансам открыть двери, ведущие к счастливой жизни; двери, которые до сих пор каждый раз оказывались запертыми; двери, которые вели к девушке, спускавшейся по ступенькам станции метро «Сталинград», и, возможно, чему-то большему.
Когда я нажал четыре цифры наугад, я чувствовал скорее злость, чем досаду. Вдруг через металлическую сетку я услышал женский голос:
– Да?
– Здравствуйте, – кое-как выдавил я в ответ.
– Кто это?
– Это Тарик.
На другом конце замолчали. Мне показалось, я слышу чей-то плач.
– Можно мне зайти? – спросил наконец я.
– Не сегодня.
– А в другой раз?
Снова молчание.
– Вы еще там?
– Во вторник, – ответила девушка.
– Во сколько?
– В то же время. В шесть.
Глава 14
Бельвиль
Узнав о последнем повороте в истории Матильды, я пришла в ужас. Невероятно, что в комментариях к аудиофайлу архивисты Центра не оставили никакого предупреждения. В первую неделю работы, когда я практически полностью отождествляла себя с Матильдой, я бы, может, и простила ей подобную жестокость. Но только не теперь. Последние несколько недель я зачитывалась историей Сопротивления и женщин-агентов и знала, что многие из них погибли в лагерях смерти, где их пытали и чаще всего – до смерти. Это знание придало мне твердости.
На следующий день я получила письмо от Лео Буша: директор Центра писал, что с моими документами все в порядке. Он связался с Матильдой, и та, похоже, с радостью согласилась встретиться с американской исследовательницей. Буш, однако, заметил, что Матильда плохо себя чувствует и, вероятно, пошла нам навстречу скорее из желания хоть с кем-то пообщаться, нежели что-то добавить к своей истории. Они созванивались по телефону, и, по словам директора, он с трудом понимал, свою собеседницу. Тем не менее
В ответ на другой е-мейл директор прислал мне адрес дома, в котором Матильда выросла, поэтому следующим утром я спустилась в метро и доехала до станции «Бельвиль». Выйдя на бульваре, я сразу заметила старую линию города. Я шагала вверх по холму, где когда-то тянулась канатная дорога, соединявшая высокий Бельвиль с площадью Республики – настоящим Парижем. Минуя китайские рестораны, дешевые супермаркеты и стены, раскрашенные граффити, я пыталась представить себе это место во времена Матильды: никаких автомобилей, только лошадиные повозки; пешеходы – коренные парижане и несколько семей армянских эмигрантов. Пока родители трудились на ближайших фабриках, их босоногие дети играли на тротуарах. Мне было очень трудно вообразить период, который прежде я видела только в фильмах про Эдит Пиаф.
Плавно завернув, я наконец вышла к нужной улице, рю де Курон, и тут моему воображению стало полегче. Здание вовсе не походило на типичные парижские трущобы, напротив, оно показалось мне элегантным, хотя и скромным. Я достаточно знала о жизни своей подопечной, чтобы представить себе, как она открывает парадную дверь и с угрюмым видом заходит в подъезд после долгого рабочего дня, как поднимается наверх, минуя пожилую мадам Готье и ее кошку, как вдыхает запах тушеного мяса, которое в тот день сумел раздобыть на бойне ее отец.
Я еще долго стояла напротив дома Матильды. Удивительно, однако мне совсем не хотелось войти внутрь, не хотелось и дальше ворошить эту историю. Может, только ради ее сестер. Интересно, что в конце концов они думали о своем детстве? Понимали ли они, насколько им повезло вырасти в собственной квартире и с двумя живыми родителями, когда столько их сверстников потеряли отцов на Западном фронте? Мечтали ли они вырваться из ненавистной бедности? Найти «любовь» и «убежать»? Пока не появился Арман, единственным мужчиной, кроме отца, игравшим в их жизни хоть какую-то роль, был Джин – парнишка родом откуда-то из французских Альп, который разносил воду по восемнадцати квартирам, располагавшимся вокруг фонтана во внутреннем дворе. По словам Матильды, альпийские мальчики считались очень выносливыми, потому что с раннего детства привыкали таскать на плечах бидоны с молоком. Сестры всегда любили обсуждать крепыша Джина. В конце концов только Элоди остепенилась и переехала в пригород. Луиза продолжала лечиться от одиночества, а Матильда пыталась воплотить в жизнь мечту о чем-то большем, пока эту самую мечту у нее не украли. Все трое жили, словно насекомые под камнем, и, казалось, совершенно не задумывались об особенностях собственного положения.
Пытаясь представить эти мысли в письменной форме, я поняла, что слово «любовь» придется взять в кавычки. Не знаю, что тому причиной: профессионализм, не позволяющий недооценивать роль работы в жизни женщины, или же нарастающее убеждение в том, что любовь недостаточно реальна, чтобы построить на ней целую жизнь.
Я еще немного постояла, разглядывая омытые солнцем камень и кирпич, которые, казалось, источали совершенное безразличие к перипетиям прошлого. Где-то над моей головой крикнула чайка. Спустившись по рю де Курой, я пересекла бульвар и вышла к параллельной улице – рю Тенбо. Я надеялась, что именно так когда-то ходила и сама Матильда, хотя в 1942 году ее путь к фабрике вряд ли пролегал мимо магазинов, торгующих хиджабами. У многочисленных кафе толпились мужчины, выходцы из арабского Магриба; они курили, ругались, пили чай и фанту. Кругом было полно магазинов женской одежды, но ни одной женщины я не заметила. Погружение в другую культуру оказалось настолько внезапным, что мне пришлось на несколько секунд остановиться, чтобы в полной мере осознать, на какую улицу я попала: Тенбо – тот самый профсоюзный активист, которого застрелили за помощь Сопротивлению и про которого моя профессор написала целую книгу. Едва ли это было совпадение, только не в Париже: здесь почти каждая улица так или иначе отсылает к какому-нибудь историческому эпизоду. Позже я выяснила, что, прежде чем эту улицу переименовали, она называлась рю д’Ангулем; где-то здесь располагалась и фабрика Матильды. После узкого спуска передо мной открылся вид на квадратную (нет, скорее треугольную) площадь и бывший металлургический завод, теперь, судя по всему, превращенный то ли в индустриальный музей, то ли в новомодные лофты. Среди мемориальных табличек в память о международной борьбе рабочего класса я нашла одну с именем Жан-Пьера Тенбо. Рядом располагалось