Себастьян Фолкс – Парижское эхо (страница 37)

– Месье Зафар, тут главное не отчаиваться, – сказал Виктор Гюго. – Не сомневайтесь, победа будет за мной. Я собираюсь использовать ту же тактику, что и Наполеон в битве при Аустерлице. Сначала я заставлю врага почувствовать мнимое превосходство и выманю его из укрытия, а потом, когда он потеряет бдительность, нанесу сокрушительный удар по ослабленному центру. А что это за соус? Говяжий бульон?

– Нет, соевый.

– Простите?

– Этот соус готовят из забродивших соевых бобов.

– Как изобретательно! А это, насколько я понимаю, конечности какой-то домашней птицы?

– Да. На вашем месте я бы это есть не стал.

Но старик меня не послушал и, кое-как ухватив куриную лапку, стал медленно обгрызать ее со стороны когтей.

– А пьет ли наш достопочтенный китаец за обедом вино?

Я взял заламинированное меню и проверил раздел с напитками. Судя по всему, вино китаец не пил.

– Хотите колы?

– Нет, благодарю.

Некоторые блюда оказались очень даже ничего. К тому же дела Виктора Гюго пошли значительно лучше после того, как он отказался от палочек и вооружился обычной ложкой. Затем он поставил перед собой очередную корзиночку с китайскими деликатесами и, сняв крышку, вдохнул аромат.

– Ну до чего изобретательный народ! – с упоением повторял старик.

Несмотря на энтузиазм моего спутника, я четко понимал, что завсегдатая «Зеленого дракона» из него не получится.

Когда мы с моим новым лучшим другом распрощались, солнце все еще стояло над волнистыми пагодами «Олимпиад». Я не стал назначать Виктору Гюго свидание, но намекнул, что скоро опять загляну в «Ле Контуар».

Провожая старика взглядом, я размышлял о том, повезет ли мне снова разыскать салон «Пекинский массаж красоты» и смогу ли я на этот раз довести дело до конца, или мне опять помешают вопли младенца? И тут я почувствовал, что мой телефон, который не работал под землей, завибрировал. Я отклонил звонок, но прослушал сообщение на автоответчике: Хасим говорил, что, если я немедленно не отправлюсь в Сен-Дени, он найдет мою мать и произведет над ней определенные действия. Я не слишком хорошо понимал его странную версию алжирского арабского, но, кажется, то, что он грозился сделать, в большинстве стран считалось незаконным.

Стоял теплый майский день, и на многих деревьях уже распустились цветы, поэтому я решил немного прогуляться. От площади Италии я направился на север по авеню Гобеленов, чтобы выбраться в самый центр города. Ну не идти же на юг, в самом деле: там остались «Мезон-Бланш» и Морис, водитель фуры, в характерных для всякого педофила рубашке и галстуке. Интересно, сколько километров он накатал по счетчику своего «Айвеко» за то время, что я провел в Париже? Туда и обратно, в компании французской поп-музыки и редких молодых попутчиков, которых ему удавалось подбирать на дороге.

И конечно, чудачка Сандрин. Не то чтобы я понимал хоть одного человека из тех, что встретились мне во Франции. Не только Сандрин, но и Ханну, Виктора Гюго, Джамаля, Клемане… Единственный более-менее нормальный парень, с которым я познакомился, – это Хасим. Мы, конечно, не были одинаковыми. В отличие от него, я не собирался запарывать свою жизнь: открывать ужасный ресторан в грустном спальном районе города, в центр которого я боялся бы лишний раз высунуться. Сам я не зацикливался на религии, истории, расовых предрассудках, браке или еще чем-то, из-за чего Хасим все время кривил лицо. Я любил свою родную страну. И скучал по ней. А что касается Парижа, он мне тоже нравился, и я не пугался даже самых французских улиц. Наверное, я пытаюсь сказать, что хорошо понимал, как работал мозг Хасима. Как он сам бы выразился, его жизнь пошла верблюду под хвост, и теперь ему приходилось трудиться в поте лица только ради того, чтобы влачить жалкую жизнь в двухкомнатной квартире на восемнадцатом этаже невзрачной панельной высотки, стоявшей в самом сердце ледяного файербола под названием Медина-сюр-Сен.

Как же все-таки странно. Для Хасима и Джамаля французский был родным языком, но они ненавидели Францию и в особенности старомодных французов, которых часто называли «fils de Clovis»[40] (как позже объяснил мне Виктор Гюго, они имели в виду, что эти французы – потомки белого Хлодвига, помазанника божьего и первого короля Франции). А еще они ненавидели евреев – именно поэтому Джамаль так противился идее открыть еще один ресторан в Маре. При этом сами они евреев никогда не встречали, просто потому что их не было ни в Сен-Дени, ни в какой-либо другой части банльё. Однажды я спросил Джамаля, почему это так, на что он буркнул: «Им нельзя здесь жить. Это плохо закончится. И они об этом знают». Поднявшись по авеню Гобеленов, я сбавил шаг и огляделся по сторонам, поскольку теперь хотел чуть лучше разобраться в устройстве окружающего мира. Вдалеке виднелся серый купол какого-то высокого здания, стоявшего на холме, а холмы, – или «buttes», как называют их местные, – считались в Париже редкостью. Я решил туда сходить. Пару раз свернув наугад, я (не без гордости) заметил, что улицы постепенно становились уже, а под ногами появилась брусчатка. Когда я добрался до рю Кардинала Лемуана, дорога круто взяла вниз, убегая к побережью Сены. Оттуда мне открылся вид на другой берег реки: вот мой любимый «Фланч» и центр Помпиду по соседству, затем – Опера и высокий подъем к площади Пигаль, чуть дальше – Монмартр и, наконец, окутанные туманом башни Сен-Дени и Сарселя, нависавшие над городом, словно темные горы. Вдруг я подумал про всех тех мальчишек, примерно моего возраста, которые жили в этом гетто: они не работали, не учились, но уже состояли в какой-нибудь местной банде, торговавшей наркотиками. Они носили футболки с логотипами английских футбольных команд и смотрели вниз на огороженный Париж, будто надеясь, что когда-нибудь наступит и их время.

Вблизи здание с куполом больше походило на христианскую церковь и называлось «Пантеон». Внутри не было ни души. На памятной табличке у дверей было написано, что тут покоится прах известных людей, но я увидел только мраморные статуи и маятник, свисавший с потолка на длинном тонком тросе. Я уж было отправился на выход, как вдруг чуть поодаль заметил небольшую группу людей, спускавшихся по ступенькам в подвал; рядом с лестницей висела надпись «crypte»[41]. Оказалось, внизу был настоящий лабиринт из подземных залов и гробниц, подсвеченных электрическим светом. В большинстве комнат на входе висели заградительные цепочки, поэтому мне было очень сложно разбирать имена, высеченные на каменных плитах; кое-где попадались таблички, на которых объясняли, кто есть кто – в основном солдаты и политики. Сосредоточившись, я заметил несколько знакомых имен, в честь которых назвали улицы (Жорес, Гамбетта), но лишь одно имя заставило меня остановиться – в одной из комнат с тремя надгробными плитами из белого камня я прочитал: «Виктор Гюго». Нигде не сообщалось, кем именно он был, зато стояли даты его жизни: 1802–1885. Я мысленно поставил себе галочку, чтобы при встрече рассказать своему новому другу, что у какого-то государственного деятеля или изобретателя было такое же имя, как у него.

После Пантеона я шел куда глаза глядят, пока наконец не выбрался к какому-то парку возле рю де Вожирар. Между деревьями петляли узкие гравийные дорожки. В песочницах играли дети, а на лавочках сидели молодые скучающие матери и раскачивали коляски, в которых спали младенцы. Кое-кто из женщин болтал с такими же няньками, другие проверяли сообщения в телефонах. Между газонов и клумб, под сводами деревьев мне встретилось несколько целующихся парочек. Казалось, время замедлило ход. Над миром тяжело навис полдень. Глядя на все это, я вдруг почувствовал себя одиноким и несчастным, поэтому рванул прочь что было сил.

Пройдя минут пятнадцать вниз по рю Бабилон, я свернул к Эколь Милитер и вскоре понял, что иду по рю де л’Экспозисьон. Ничего такого я не планировал, поскольку едва соображал, где вообще нахожусь, однако в какой-то момент ноги будто сами меня подхватили и понесли вдоль знакомой улочки. Я купил Figaro у того же газетчика и снова встал, прислонившись к стене. Ателье работало, но за швейной машинкой в окне никто не сидел. За прилавком возле вешалки я увидел ту самую женщину в очках, которая приносила Клемане чай.

Времени было полпятого, так что до закрытия ателье оставался как минимум час. Мужчина, который в прошлый раз закрывал дверь, вышел на улицу со связкой ключей и посмотрел в обе стороны, словно ждал кого-то, а этот кто-то опаздывал. Затем он взглянул на часы и зашагал в сторону рю Сен – Доминик. Я прождал около часа, но из ателье больше никто не выходил и никто в него не входил.

В конце концов я перешел дорогу и открыл дверь. Я не особо стеснялся, но решил вести себя повежливее. На женщине за прилавком я увидел фартук. Она сняла очки и поправила оранжево-рыжие волосы.

– Мадам, я надеялся, что вы сможете мне помочь, – сказал я. – Я ищу девушку, которая здесь работает.

– Кого?

– Ту девушку, которая шьет платья за машинкой у окна.

– Не понимаю, о ком вы. Здесь только я и месье Фурнье. Других работников нет.

– Но я видел ее. А потом мы пили чай у нее дома.

Я хотел было рассказать, как выглядела Клемане, но потом подумал, что не стоит описывать ее какой-то рыжеволосой старухе, которая отрицает сам факт существования девушки.