Себастьян Фолкс – Парижское эхо (страница 40)
Не дожидаясь вопросов, Матильда заговорила первой. По сравнению с записями ее голос звучал тоньше и резче. На мгновение у меня словно выбили почву из-под ног. Перед визитом я заготовила список вопросов: о ее самочувствии, о том, как она оказалась на площади Фет – по соседству с ее родным Бельвилем… Но старушка даже не предложила нам сесть и сходу обрушила на нас поток слов. Я по-прежнему рылась в сумке в поисках блокнота и ручки.
Матильда расположилась в кресле, которое, судя по всему, пережило саму оккупацию; правда, на подлокотнике лежал пульт, а чуть в стороне стоял небольшой телевизор. Поскольку сесть она мне так и не предложила, я устроилась на краю садового стула и легонько кивнула Тарику, чтобы он последовал моему примеру. Меня настолько завораживал сам факт физического присутствия Матильды, что я с трудом разбирала ее речь. Вдруг она прервалась и, взглянув на меня, спросила:
– Ты американка?
– Да, – ответила я.
– А что ты делаешь в Париже?
– Извините, я думала, что профессор Буш вам все объяснил. Я пишу главу для книги по истории. Она о женщинах, которые…
– Какое отношение она имеет к Америке?
– В общем-то никакого. Она про историю. Документальное свидетельство, которое будет интересно любому, кто…
– А он кто?
– Это мой коллега, Тарик. Я надеялась, что профессор…
– Он араб?
– Насколько мне известно, он родился в Северной Африке.
Матильда нахмурилась. На губах у нее лежал слой губной помады, под глазами – черная подводка. С таким макияжем она напоминала девушек из какого-нибудь ночного клуба в Веймаре.
Наконец напряжение спало.
– Мне нравятся арабы, – объявила Матильда, а потом добавила: – Месье Рашид ходит для меня по магазинам.
Я не решалась посмотреть на Тарика.
– В этот район съезжаются люди со всего мира, – продолжила женщина. – Есть даже французы, которые жили с нами по соседству, когда я была маленькой. Арабы – нормальные. А вот евреев я терпеть не могу, такие они…
– Мадам, – мне пришлось оборвать ее на полуслове. – Если не возражаете, я бы хотела задать вам кое-какие вопросы по поводу оккупации. И не могли бы вы говорить чуть помедленнее? У меня не очень хороший французский.
– Я думала, все американцы жирные.
– Нет, это не так. Возвращаясь к нашей теме… Вы не согласитесь ответить на несколько вопросов? Если помните, несколько лет назад вы давали показания для Центра Жана Моллана. Может, мы могли бы с этого начать?
– Я увидела объявление в газете и подумала, что смогу помочь. Мне было что рассказать. Люди столько наврали о прошлом.
– Я слушала ваши записи. У вас очень интересная история. Скажите, как ваши родители относились к немцам?
Я очень обрадовалась, видя, как Матильда на мгновение задумалась. Мне было стыдно за ее комментарии в адрес евреев, но не по личным причинам (в конце концов, у меня имелись достаточные представления об историческом контексте ситуации), а перед Тариком. Мне не хотелось, чтобы он плохо думал о «нас» – обо мне и Матильде.
– Мой отец ненавидел немцев. А матери они нравились. Особенно их зеленыя форма и выбритые затылки. Она была дурой. Там, где жила наша семья, немцев было немного. Они предпочитали кафе на Елисейских Полях. И Булонский лес. Они часто плавали там на лодках. Да зачем им было ходить на рю де Курой? У нас ведь не было ни одного приличного борделя.
Матильда разошлась. В основном она повторяла то, что я уже слышала, но мне не хотелось ее останавливать – вдруг попадется какая-нибудь жемчужина. Я пыталась наскоро записывать за ней в блокноте.
– …продуктовые карточки, но покупать на них было нечего. Так какой смысл в бумажке, по которой тебе полагается полбатона, если в булочной вообще нет хлеба?
– Почему вы остались в Париже? Многие тогда уезжали…
– Ты с ума сошла? У нас не было друзей в Бургундии! Не было загородного поместья! Мы были простые люди. Парижские простолюдины. Я и за городом была всего однажды. Когда я была ребенком, отец возил нас к морю. Поездку оплатила Французская ассоциация ветеранов, и мы…
Мне не хотелось, чтобы Матильда тратила силы на то, что я и так уже знала, поэтому я ее прервала:
– Вы говорили об этом в своих записях. А как вам кажется, кому в те четыре года приходилось труднее: мужчинам или женщинам?
– Конечно, мужчинам. Они все либо сидели по лагерям для военнопленных, либо уезжали работать в Германию. Мы же как жили до немцев, так и продолжали жить. Я по-прежнему работала на фабрике. Мне платили зарплату.
– Что вы думали о немцах? Лично вы?
– Они не доставляли мне неудобств. Молодых я даже жалела. Им все время было стыдно, они не знали, как себя вести. Но ближе к концу войны все изменилось. Вернувшись из России, они постарели. У них внутри что-то сломалось. Они ходили, словно призраки. Да… с немцами все было в порядке. А вот англичан мы ненавидели. Потому что из-за них война никак не кончалась. Ну, и евреев, конечно, тоже.
– Понимаю. Но как насчет…
– И русских. Проклятых большевиков. Разумеется, никто не хотел, чтобы они выиграли войну.
– А что насчет американцев? – не удержалась я.
– Про американцев мы ничего толком не знали, – ответила Матильда. – А потом, когда все кончилось, они вдруг высыпали на наши улицы с парадом.
– Хорошо. Теперь, если не возражаете, я хотела бы спросить вас об Армане, вашем женихе, и о том, как он помогал Сопротивлению.
– Я что же, и о нем рассказывала? В тех записях?
– Да. Вы довольно долго говорили об Армане и о том, как планировали выйти за него замуж. А потом вы упомянули одну встречу с вашей сестрой Луизой. Она рассказала вам, что Армана видели с другой женщиной, которая…
– Какая же сука. Грязная шлюха.
Слушая записи, я, конечно, обращала внимание на любовь Матильды к сквернословию. Однако почему-то очень удивилась, услышав эти грубые слова вживую, в маленькой квартире на двенадцатом этаже, на фоне чириканья волнистого попугайчика. Пока Матильда говорила, я вдруг вспомнила ее слова про то, что они с Арманом были любовниками: «Мы ведь с ним занимались сексом». Пытаясь сосредоточиться на монологе женщины, я нечаянно бросила взгляд на ее ноги в растянутых темно-коричневых колготках и ярко-голубых резиновых сабо. Я представила, как она раздвигала их перед Арманом… Может, они уединялись в квартире его родителей, пока тех не было дома. Или Луиза давала им ключи от одной из комнат над кафе «Виктор Гюго». А может, все происходило прямо на улице, за какими-нибудь кустами в Бют-Шомон. Взглянув на руки Матильды, жилистые, с синими венами, я представила, как они ласкали ее любовника – маленького Армана, который ничего не видел без своих очков. На мгновение мне стало стыдно за такие мысли, но потом я напомнила себе, что в исследовательской работе нет места стыду. Думать о подобных вещах – вполне нормально. История – не спектакль, она живая и происходит здесь и сейчас.
Матильда размахивала пятнистыми руками; в уголках ее губ белела подсохшая слюна. Когда я наконец решилась посмотреть на Тарика, тот сидел, уставившись в мобильный телефон. Вероятно, убивал каких-нибудь пришельцев или зомби.
– Мадам, не могли бы вы говорить помедленнее? Спасибо. Вы случайно не знаете, что случилось с Симоной после того, как вы донесли на нее префекту полиции?
– Полагаю, ее арестовали. Тогда постоянно кого-нибудь арестовывали.
– А что случилось с ней потом?
– Понятия не имею. Наверное, ее судили, а потом отправили в тюрьму.
– Во Франции? Или она попала в концлагерь? В Германии? В Польше?
– Откуда мне знать? Никто ведь мне не докладывал, правда?
– А что насчет Армана? Он знал о судьбе Симоны? Знал, что это вы ее выследили и сдали полиции?
– Я послала ему записку с предупреждением. Сказала, что его подружка попала в переплет и что ему теперь надо быть начеку. Но больше я его не видела.
– Никогда?
– Нет, как-то раз видела. Двадцать лет спустя. Он поседел и полысел. Шел по улице с маленьким ребенком. Девочкой лет десяти.
– Вы с ним заговорили?
– Нет. Когда он меня увидел, попытался перейти дорогу, а я прибавила шагу и вскочила в автобус. Мне не хотелось с ним разговаривать.
– Вы так и не вышли замуж?
– Нет.
– А что случилось с Луизой и Элоди?
– Элли уехала за город. Родила четверых детей, но я их почти не видела. Луиза уехала в Марсель с мужчиной, которого встретила по работе.
– Она вам писала?
– Лулу? – Кажется, впервые за все время нашего разговора Матильда улыбнулась. – Нет, она не умела писать. Но я как-то раз к ним ездила. Ее муж обо всем позаботился.
– И как она… как она устроилась?
– Они уехали в деревню. Усыновили маленького мальчика из Испании. Однажды они все вместе приезжали в Париж… Она совсем не изменилась. Мы пошли на танцы, все вчетвером. На Монмартр. Лулу заставила меня танцевать с ее мужем, а сама танцевала со своим испанским мальчиком. Помню, она сказала: «Ну же, дорогуша, потанцуй. Можешь одолжить у меня мужа, только обязательно его верни». А потом наклонилась ко мне и прошептала на ухо: «Как же долго я его искала!» Мы с ней расхохотались.
Заметив, что Матильда наконец расслабилась, я пробежала глазами длинный список вопросов и выбрала один:
– На ваш взгляд, как женщины справлялись во время оккупации? Каково главное отличие их опыта от мужского?