Себастьян Фолкс – Парижское эхо (страница 41)
Формулировка неожиданно напомнила мне про школьные тесты по истории, и я залилась краской. Чего уж, могла бы еще добавить: «Приведите два примера».
Матильда фыркнула.
– Для таких людей, как мы, особой разницы не было. Когда ты беден, то просто делаешь то, что должен.
– Но если брать историю…
– Ты думаешь только о фабрике. О работе. И когда тебе наконец выпадет свободный денек. Но чаще всего мы думали, конечно, о еде.
Пока Матильда трещала о своем, я вдруг поняла, кого она мне напоминала: Арлетти, французскую актрису. Однажды профессор Путнам показала нам отрывок из одного фильма, чтобы мы поняли, как вели себя парижанки определенного типа, как они держались и разговаривали. Этот тип принято называть
Через несколько минут я нехотя поднялась и уже начала благодарить Матильду за помощь, как та вдруг заявила:
– Мне дали сто тысяч франков. За то, что я сдала ту грязную шлюху.
– Неужели?
– Я не просила денег. Когда я пришла в полицию, они велели мне подписать какую-то бумагу, а потом выдали конверт.
– Что вы сделали с деньгами?
– Купила Луизе шляпку. Еще часть отдала матери на продукты. А остаток перевела Французской ассоциации ветеранов. Они ведь оплатили нам отпуск, когда я была маленькой. На море.
– Очень благородно с вашей стороны, – подытожила я, обрадовавшись, что в конечном счете мы расстаемся на достойной ноте.
В ответ Матильда только фыркнула.
Я пожала ей руку, и мы наконец попрощались. На лестничной площадке я вдруг поняла, что не могу пошевелить левой ногой.
– Я застряла! – воскликнула я.
– Что такое? – перепугался Тарик.
Несколько секунд спустя моя нога все-таки оторвалась от ковролина. Оказалось, что, пока мы ждали лифта, я вляпалась ботинком в кусок жвачки.
Из подъезда мы вышли в теплый весенний вечер.
– До чего же похабная старушенция, – заметил Тарик.
– Кое-что я так и не разобрала.
– Я тоже. – Парень кивнул и, когда мы завернули в сторону метро, добавил: – Не переживай. Все тут.
– В каком смысле?
– Я все записал на телефон.
Глава 15
Площадь Фет
Накануне нашей встречи с Клемане я так разволновался, что совсем не спал, да и вообще толком делать ничего не мог. Правда, мне удалось поговорить с Хасимом, и я объяснил ему, что больше на работу не приду. Сначала он на меня кричал, но потом успокоился.
– На что же ты будешь жить?
– Я отложил немного денег. Думаю, что скоро поеду домой.
– Ладно, мальчик мой. Если надумаешь вернуться в Париж, ты знаешь, где нас искать. Джамаль передает тебе привет.
– И ему тоже привет.
В конечном счете Хасим оказался не таким уж плохим парнем. Он, конечно, боялся властей, но это потому, что его бизнес был не совсем легальным – наверное, он не платил каких-то налогов. Но в остальном он вел себя как самый настоящий законопослушный гражданин, который просто надеется, что рано или поздно от него все отстанут. Тем временем от Джамаля мне остался приличный запас травки: одной крошечной порции мне хватало, чтобы хорошенько накуриться часа на три. Пока я размышлял, чем бы занять свободное время до вторника, Ханна вдруг попросила меня помочь: она хотела, чтобы мы вместе съездили к какой-то старухе по имени Матильда.
Она жила в отличном районе. Ехать туда нам предстояло по Седьмой добавочной, на которой я, к слову, давно мечтал прокатиться. Честно говоря, опыт оказался не слишком приятным. В грязных вагонах стояли оранжевые сиденья, и никто не объявлял названия станций, поэтому все время приходилось быть начеку. На нашей остановке, на «Площади Фет», все оказалось таким же оранжевым, даже лавочки – по крайней мере те, на которых не валялись спящие
В любом случае мы приехали и вышли из метро на площадь. Там было все необходимое: несколько панельных башен, лавочки со всякой дешевой всячиной, огромный «Монопри» и какая-то забегаловка с бургерами. Не хватало, пожалуй, только «Фланча». Лифт в подъезде ехал очень быстро, а из квартиры открывался потрясающий вид на город.
Ханна в тот день была слегка не в себе. Я заметил, как она порылась в сумке и вытащила оттуда таблетку, а когда мы зашли в цветочный магазин, проглотила ее, запив из маленькой бутылки «Виттель». Я решил, что лучше ни о чем не спрашивать. Однажды при похожих обстоятельствах я спросил свою мачеху, все ли с ней в порядке, и в ответ получил двадцатиминутную лекцию о том, почему нельзя лезть в чужие дела.
На Ханну было больно смотреть. Словно она вела какую-то викторину на телевидении, но старушка не желала играть по правилам. Она просто говорила. Когда я заметил, что моя хозяйка с трудом поспевает за ее рассказом, я включил на телефоне запись. Ханна пыталась выбить из старухи ответы по существу, но та гнула свое. Думаю, Ханне хотелось услышать какое-то взвешенное мнение относительно прошлого в целом, но Матильда не видела общей картины: только отдельные поступки, которые она совершала изо дня в день. Вряд ли она делала это нарочно, скорее по незнанию. Она и в школу наверняка не ходила. А если и ходила, то очень давно и теперь уж точно обо всем позабыла.
И вот еще что: в речи Матильды то и дело проскакивали мерзкие словечки. Наверное, когда стареешь, тебе становится наплевать на чувства окружающих. А возможно, она просто тронулась умом – в ее возрасте это не редкость. К счастью, Ханна не обращала на грубость Матильды внимания. Не знаю, как по мне, она совсем неплохо устроилась: месье Рашид приносил ей продукты, в клетке щебетала птица, а в гостиной напротив кресла стоял телевизор. Если так выглядит старость, я ничего не имею против старости.
На следующий день Ханна захотела послушать запись с моего телефона. Мы устроились в гостиной. Время от времени я нажимал на паузу и перематывал назад, чтобы убедить Ханну, что мы все правильно поняли, или потому что с первого раза я не все расслышал.
Наконец мы добрались до того места, где Матильда рассказывала про своего парня Армана и женщину, с которой тот состоял в какой-то ячейке Сопротивления. Звали ее Симоной. Я начал переводить, и вот что у меня получалось: «Я с ума сходила только от одной мысли, что эта шлюха сосет ему член. А член у него был замечательный: твердый и такой приятный на вкус. Но только мне разрешалось его сосать и ласкать ему яйца. Он плакал от удовольствия. Когда я наклонялась, он вылизывал мне…»
– Боже мой, Тарик. Остановись. Она и правда все это сказала?
– Да.
Ханна побагровела от стыда.
– Наверное, она просто ревновала, – сказал я.
– Что-то вроде того! – Моя хозяйка расхохоталась.
Я продолжил:
– Не знаю, может, «член» – не самое удачное слово. Например, у нас дома говорят «зиб».
– Да, пожалуй, ты прав. Там еще много?
– Прилично.
Мне оставалось только надеяться, что в телефоне в какой-то момент закончится память. С этой мыслью я снова включил запись. Матильда говорила: «По ночам я лежала в постели и представляла ее…» Я снова нажал на паузу и сказал:
– Не уверен насчет последнего слова.
– Какого? Я не расслышала.
–
– Что ж. Пожалуй, можно заменить на «кук».
Я продолжил: «…ее гнилой волосатый
– Тут, наверное, придется так и сказать:
Прослушав еще немного, я вновь остановился.
– Боюсь, дальше – одни грубости.
– Например? Обрисуй в общих чертах.
– Думаю, что в книге такое писать нельзя.
– Даже если так, мне не хочется быть ханжой.
Меня потихоньку прошибал пот.
– Ну, сначала она говорит про груди Симоны. А потом про ее… заднюю часть. Она постоянно сравнивает ее со свиньей и называет
Неправда. На самом деле я все прекрасно понимал, просто не хотел переводить. Старушка Матильда была не слишком высокого мнения о Симоне. В каком-то смысле я даже восхищался ее страстью, и все же иногда она говорила
Наконец, Ханна встала из-за стола и объявила:
– Ладно. Думаю, общий смысл мы уловили. Прокрути поближе к концу. Там, где она рассказывает, как сдала Симону в полицию. Кажется, я не все поняла. Зачем она потом опять пошла к полицейским?
Вот она, самая страшная часть. Куда хуже куска про секс и даже того момента, когда Матильда называет Армана