Себастьян Фолкс – Парижское эхо (страница 28)
Бо́льшую часть дня я работала с аудиофайлами, но в свободное время часто думала про ту девушку из фотоальбома. В своих фантазиях – о которых, как мне казалось, не стоило знать даже моим коллегам, – я постоянно видела ее участницей Сопротивления. Но не обычной деревенской девчонкой, с позволения отца укрывшей в подвале раненого пилота-союзника. И не простой велосипедисткой, развозившей письма по соседним деревушкам. Нет, с ней все было намного серьезнее. Жила она в Париже, где и была в какой-то момент сделана та фотография. Ее глаза выдавали человека, который научился выживать и при этом надежно хранить свои секреты. Судя по цвету кожи, она вполне могла быть южанкой и, может, выросла в каком-нибудь провинциальном городке на границе с Испанией. В По или Тарбе. Однако свою подрывную деятельность она вела исключительно в Париже. Возможно, она и вовсе не была француженкой, но состояла в УСО и однажды просто приземлилась с парашютом где-нибудь в парижском пригороде. В конце концов, единственное требование, которое предъявляли тогда к агентам, – свободное владение французским языком. Даже навыкам шпионажа отводили второстепенную роль.
Однажды, заглядевшись на фотографию Клемане, я вдруг поняла, кого она мне напоминает: Андре Боррель – реальную француженку, завербованную в ряды УСО. В самом начале службы ей довелось работать с англичанином по имени Френсис Саттилл – человеком, возглавлявшим группу «Проспер». На их совместную долю выпало крайне опасное и чрезвычайно изматывающее задание. Спустя несколько недель напряженной работы Саттилл отправил в Лондон письмо, в котором поблагодарил союзников за то, что те свели его с такой потрясающей напарницей: «Исключительная женщина и пример для каждого из нас… От всей души благодарю вас за то, что прислали ее на помощь».
Отдельной истории про Андре Боррель еще никто не написал, хотя время от времени ее имя мелькает в биографиях других людей. Про нее трудно найти дополнительную информацию. Британские секретные службы с большой неохотой делились своими архивами и не хотели публиковать даже личные письма, которые Боррель писала своей сестре, находясь в тюрьме неподалеку от Парижа. Сами французы никогда не воспринимали ее как бесстрашную героиню Сопротивления, поскольку фактически она работала на британскую организацию.
Через пару дней я снова поехала в Центр Моллана, намереваясь на этот раз покончить с историей Матильды Массон, которую в какой-то момент пришлось отложить – ради других свидетельств. Открыв очередной аудиофайл, я с облегчением услышала речь в том же расслабленном и неторопливом ритме, благодаря которому мне так легко давался ее первый рассказ про Армана.
По-настоящему все испортилось к осени 1943 года. Уже вторую неделю подряд Арман отменял наши свидания. В первый раз он очень извинялся и сказал, что задерживается на работе. Во второй раз ему пришлось весь вечер приглядывать за больной матерью.
Когда наша встреча не состоялась и в третий раз, я решила повидаться со своей сестрой Луизой. Мы пошли к Виктору Гюго, чтобы чего-нибудь выпить. В ресторане было людно, и я сразу обратила внимание, что со многими из посетителей Луиза знакома. Владельца я в тот вечер не видела, но в дальнем углу сидели какие-то мужчины, которые постоянно шутили и что-то кричали моей сестре. Кажется, ей это нравилось, время от времени она отвечала им какой-нибудь непристойностью.
Когда я поделилась с ней переживаниями по поводу Армана, Луиза рассказала, что он якобы связался с плохими людьми. Такой уж была моя сестра – всегда все знала. Я возразила, что мой Арман никогда бы меня не предал, ведь он так всегда обо мне заботился. Луиза сжала мою руку и попросила не волноваться.
Спустя несколько недель я окончательно убедилась, что мой возлюбленный работает на Сопротивление, хотя и не понимала, что все это значит. В Париже теперь встречалось все больше людей, сомневавшихся в победе Германии. Ходили слухи про битву под Сталинградом, в которой немцы потеряли чуть ли не миллион человек. Когда в войну вступила Америка, будущее Германии внезапно оказалось под угрозой. Многие мои приятельницы, которым раньше нравилось заигрывать с немецкими офицерами в ресторанах и кафе, теперь проходили мимо них, гордо задрав носы.
Я решила во что бы то ни стало выяснить, чем на самом деле занимается мой Арман. В нашу следующую встречу я намеревалась спросить его прямо в лоб. В воскресенье мы отправились на прогулку в Тюильри, хотя обычно гуляли в Бют-Шомон. В парке перекапывали землю и сажали овощи. Когда мы отдыхали на лавочке, Арман вынул из кармана коробку дорогого сыра, который достал через приятеля в Нормандии. Я не успела ничего толком сказать, потому что первым заговорил Арман: «Матильда, мне нужно кое в чем тебе признаться, но ты должна пообещать, что сохранишь мой секрет в тайне». Затем он рассказал, что присоединился к некой тайной организации, которая передает послания в Лондон и готовит французов по всей стране к битве против немцев. Оказалось, Арман неплохо запоминал всякие коды, адреса и координаты. Он просто держал их в голове и мог даже не записывать. Мне было приятно узнать, что у него что-то хорошо получалось, но я прекрасно понимала, что к настоящему оружию его и близко не подпустят – из-за сильной близорукости.
Арман сказал: «То, что мы делаем сейчас, повлияет на всю нашу оставшуюся жизнь. По крайней мере, когда мы состаримся, мы будем знать, что сражались на правильной стороне».
Мы гуляли по аллеям Тюильри, я разглядывала под ногами щебенку, а Арман то замолкал, то снова начинал гадать, какие тайны прячут за душой другие посетители парка. Дамы с детскими колясками, старики, беспечная молодежь – что на самом деле творилось у них в голове? В какой-то момент я заметила влюбленную пару – жениха и невесту в белом платье. Они позировали для свадебной фотографии под сводами осенних деревьев.
Арман разнервничался. Я, конечно, ничего не смыслила в политике, но видела, как много для него значит эта новая жизнь. К тому же мне не хотелось, постарев, мучиться от того, что я сражалась не на той стороне. Поэтому я спросила: «Может, и я могу как-то помочь?» А он ответил: «Пока нет».
Кажется, случилось все это в октябре. Помню, в Тюильри еще стояла солнечная погода. А потом я узнала про Армана кое-что еще – на этот раз от сестры Луизы. После нашего разговора он почти все время проводил в компании новых друзей. Один из посетителей Виктора Гюго, знакомый Луизы, рассказал, будто видел Армана в компании другой женщины. Поначалу они не делали ничего плохого, просто сидели рядом в кафе. Но затем он якобы положил руку на ее бедро и стал ей шептать что-то на ухо. Луиза в подробностях доложила мне о случившемся, а потом добавила: «Вопрос только – о чем они перешептываются? О пистолетах и парашютах? Или о чем-то другом?»
Конечно, она не хотела заставлять меня ревновать, хотя наверняка понимала, что именно так и выйдет.
Она знала о моих чувствах к Арману. Когда я спросила, каким образом ее знакомому удалось обо всем узнать, Луиза ответила: «Теперь же все друг за другом следят. Неужели ты не замечаешь?»
Думаю, что до того случая я никогда по-настоящему не злилась на сестру. Конечно, мне следовало разозлиться на Армана, но я не смогла. Вместо этого я заглянула Луизе в глаза и сказала: «Я бы не стала доверять мужчинам, с которыми ты проводишь время».
Раньше мы это никогда не обсуждали. Сестра залилась слезами и прошептала: «Не говори так, Матильда. Я ведь только хотела тебя предупредить».
Но я уже порядком себя накрутила и не могла остановиться: «Я не допущу, чтобы какая-то сучка раздвигала ноги перед моим мужчиной».
Луиза выпучила от удивления глаза, а я начала над ней смеяться. Как же мне тогда было грустно. «Ну и ну, – говорила я. – И чему ты так удивляешься? С твоей-то любовью помогать ближним. В темной комнате на втором этаже».
Вытерев слезы, Луиза взглянула на меня и спросила: «А знаешь, почему я этим занимаюсь?»
«Из-за денег?» – ответила я.
«Нет. Потому что мне так хочется. Потому что, когда я этим занимаюсь, я не чувствую себя такой одинокой».
Я поставила запись на паузу и откинулась на стуле.
В воображении я теперь прекрасно видела район Бельвиль и крошечную квартиру, в которой сестры Массон выросли и, вероятно, еще жили на момент разговора, о котором вспоминала Матильда (если, конечно, какой-нибудь из ухажеров Луизы не снял для нее отдельную комнату). Я видела на плите котелок с похлебкой и слышала запах тушеного мяса (даже если папа вышел на пенсию, друзья на бойне у него еще оставались). В 1943-м по всей квартире висело мокрое белье: над печкой в гостиной, на кухне и в распахнутом окне, через которое маленькая Матильда когда-то наблюдала за жизнью соседей. Папа отдыхал на диване, вытянув перед собой культю, и время от времени прихлебывал из стакана. Что касается мадам Готье, к тому времени она скорее всего уже умерла – тихо и незаметно, в полной нищете.
Я видела подъезд, и лестницу, и голый дощатый пол. Видела скупое сияние лампочки, висевшей под потолком. Одна мысль никак не давала мне покоя – мысль о Луизе: о том, в каких она росла условиях и как с раннего детства привыкла делиться всеми своими вещами – даже постелью. Я все никак не могла понять, откуда в ней появилось чувство одиночества – настолько острое, что в какой-то момент она решила спать с мужчинами за деньги в надежде хоть как-то его унять.