Себастьян Фолкс – Парижское эхо (страница 30)

С Клаусом Рихтером я, конечно, спать не собиралась. Он был женат, немец и к тому же вдвое старше меня. Я была молода, бедна и невинна. Мои верующие родители придерживались строгих взглядов. Они хотели, чтобы я вышла замуж за хорошего человека, который бы сумел обо мне позаботиться, – и я бы никогда такого не нашла, если бы с кем-то переспала до брака. Так что ни о чем подобном я даже не думала. И все же было в Клаусе Рихтере что-то притягательное. Такой добрый и такой печальный. Мне не хотелось вводить его в заблуждение, обещая то, чего я не могла ему дать.

Я очень долго обсуждала ситуацию с домашними. Каждому приходилось принимать решения, и, конечно, большинство этих решений не касалось романтических связей с солдатами. В основном речь шла о повседневных вещах: здороваться ли с ними на улице, уступить ли дорогу, читать ли газеты, которые издавались под германским руководством. Но по большому счету немцы заправляли всем, поэтому каждый из нас в той или иной мере шел у них на поводу. Ты не мог жить как отшельник.

Моя мать была против любых свиданий с мужчинами. Она высоко ценила женскую скромность. К тому же я была единственным ребенком. Отец спросил, как в такой ситуации поступают другие девушки. Моя подруга Ивонн Бонне встречалась с немцами по крайней мере трижды и очень этим гордилась. Они дарили ей подарки: ленточки, гребни, букеты цветов – всякую мелочовку, которой она любила хвастаться в компании друзей. Я была почти уверена, что хотя бы с одним из своих немцев она переспала. Правда, родителям я о своих догадках рассказывать не стала.

Как бы то ни было, в подобных вопросах мой отец, в отличие от матери, проявлял некоторую беспечность. Он говорил, что в наше время люди изобретают правила на ходу, поэтому никаких правил не существует. Как и многие, он считал, что война скоро закончится. Германия, конечно же, победит, и задача каждого из нас – сделать все, чтобы после этой победы Франция оказалась второй главнейшей страной в Европе. Время от времени отцу приходилось вести дела с немцами, и он никогда на них не жаловался, поэтому не видел ничего зазорного в том, чтобы строить подобные планы на будущее. К тому же Клаус Рихтер произвел на него впечатление: офицер, да к тому же еще и майор.

В конце концов отец сказал: «Мы воспитали тебя приличной девушкой. Теперь тебе двадцать два, и мы тебе доверяем. Совершенно очевидно, что твой немец – настоящий офицер, ничего общего с теми мужланами, которых приводит домой твоя подруга Бонне. Думаю, тебе стоит пойти. Поешь вкусненького и обязательно закажи шампанского. Ну а если сумеешь припрятать что-нибудь и принести родителям, будет еще лучше». Таким уж человеком был мой папа.

Мать вновь попыталась меня отговорить, ссылаясь на церковь и традиции, но я попросила ее не волноваться и заверила, что пойду, только если немец пообещает привезти меня домой к десяти. Мне так хотелось независимости. Я обожала ездить на метро. Обожала красивую одежду и каждый день подолгу решала, что надеть на работу. Большинство вещей я покупала в комиссионках, но к тому моменту уже могла позволить себе угольную юбку из тонкой шерсти, которую давно присмотрела в нашем магазине – потому что нам, как сотрудницам, полагалась хорошая скидка. Весь секрет заключался в том, чтобы правильно подобрать материал и цвет; мне нравилось время от времени ловить на себе восхищенные взгляды мужчин – и не флирт, и ни к чему тебя не обязывает. Просто мне нравилось быть молодой и жить в Париже, пусть даже в такое странное время. Мне хотелось размять ноги, расправить крылья.

Когда Жюльетт рассказывала про свою одежду и поездки на метро, я представил себе, что она – та девушка, которую я встретил на ступеньках станции «Сталинград». Не мать или бабушка той девушки, а один и тот же человек.

Покончив с переводом, я перетащил файл в середину рабочего стола и назвал его «Продавщица». Я понятия не имел, в чем заключается его важность, и уж тем более какое отношение он имеет к «истории». И все же мое сердце переполнило какое-то странное томление, и я обрадовался, узнав, что Жюльетт так и не переспала с тем нацистом.

На следующий день я работал в вечернюю смену, поэтому в полдень спустился в метро, доехал до «Шемен-Вер», а оттуда дошел пешком до площади Вогезов. Затем я прогулялся через Маре по рю де Фран Буржуа. Не нравилось мне это место. Дома из пыльного белого камня, дорогие бутики и куча туристов. Район был старым, как наша касба, но каким-то унылым и бескровным; к тому же мужчины там ходили, взявшись за руки, – типичные марикопы, как назвал бы их мой отец. Спустившись по узкой улочке, я зашел в пару фалафельных и в одну американскую закусочную, чтобы узнать средний размер аренды и налогов. Люди за прилавками (один из которых был евреем, с пейсами и в черной шляпе) смотрели на меня в изумлении, но все-таки давали примерные цифры или, по крайней мере, предлагали позвонить попозже, когда на месте появится управляющий. К тому моменту я уже порядком проголодался (у Ханны дома нашлись только фрукты и немного отрубей, но хватило их ненадолго), поэтому решил, прежде чем продолжу изучение цен на недвижимость, зайти в свое любимое местечко, о котором уже говорил. Ресторан «Фланч» располагался по соседству с центром Помпиду, который всегда приводил меня в легкий ужас своими трубчатыми конструкциями.

«Фланч» мне очень нравился. Пара ступеней вниз – и ты оказываешься в полуподвале, выложенном белым кафелем, где можно найти все что пожелаешь. У них имелся гриль и прилавок с горячими блюдами, огромный выбор десертов и литровые стаканы с разливной газировкой: фантой и кока-колой. Но самое приятное, что, уже расплатившись, ты мог набрать еще какой угодно еды бесплатно. Штука в том, чтобы заказать основное блюдо, а уж к нему потом добавляй что хочешь: спагетти, картошку фри, цукини, рис, брокколи, мясной соус – клади от души, сколько влезет на тарелку, и все обойдется примерно в ту сумму, которую в «ПЖК» платили за полтора часа работы.

Стоя у гриля, я приметил пожилого мужчину с белой бородой, который бормотал что-то себе под нос. В одной руке он держал старинный кожаный чемодан, а другой пытался не уронить поднос. Я осторожно подвинул свой бургер на самый край тарелки, чтобы вместить на нее как можно больше бесплатного гарнира, и тут вдруг чуть не врезался в него со спины. Старик застрял на кассе, пытаясь объяснить девушке, что пока не собирается есть ни десерт, ни сыр (похоже, он планировал обед из пяти блюд) и что, прежде чем класть на поднос основное блюдо, хотел бы съесть фаршированные яйца.

Девушка спросила: «Добавить к вашему заказу кофе?» А старик ответил: «Кофе? Но я ведь еще не съел суп». Похоже, она разговаривала только заранее выученными фразами: «Какой напиток возьмете?» или «У вас есть купон на скидку?» Понаблюдав за ними, я решил вмешаться и предложить старику помощь. В конце концов мы нагрузили его поднос всем необходимым и благополучно миновали кассу, однако мне не хватило духа рассказать ему о бесплатном прилавке.

Добравшись до зала со столиками, мой спутник вдруг остановился и стал оглядываться по сторонам, будто что-то потерял.

– Не вижу официанта, – пожаловался он и добавил: – Кто же посадит нас за столик?

– Здесь можно садиться куда угодно, – ответил я и повел его к свободному месту.

Во «Фланче» мне нравилось многое, но особенно – невероятная чистота. Я никогда не видел там ни одной дурочки, которая надумала бы кормить за столом свою собаку – я чуть умом не двинулся, когда впервые увидел в Париже такую сцену. К тому же там постоянно собирались такие, как я, – бледнокожие выходцы из Северной Африки. А еще чернокожие – то ли сенегальцы, то ли ивуарийцы.

– Меня зовут Виктор Гюго, – представился мой спутник, утерев с бороды остатки майонеза. – Благодарю вас за помощь, молодой человек. Никогда раньше тут не бывал. Когда я попытался зарезервировать столик, мне сказали, что это невозможно. Могу ли я узнать ваше имя?

– Тарик Зафар, – сказал я и пожал ему руку.

– Какое славное имя. Вы магометанин?

– Нет, но мои родители… В каком-то смысле.

– Мне кажется, вашим единоверцам этот ресторан по душе. В округе их полно, особенно среди каменщиков и строителей. Знаете, мне очень нравится обедать в такой компании. С людьми, которые мостят наши улицы булыжником.

Старик оказался малость тронутым, но ужасно любопытным ко всему, что происходило вокруг. Его сразили наповал рекламные плакаты «Фланча», на которых ярким шрифтом печатали слоганы вроде: «Скоро день рождения? Непременно пофланчуй!» Он довольно фыркал и читал нараспев: «Я фланчую, ты фланчуешь, он фланчует, мы фланчуем…» – и так далее.

Пристальное внимание старик уделял вопросам женской моды и в этой связи поинтересовался, чем, на мой взгляд, руководствуются девушки, выбирая между джинсами, платьем и мини-юбкой. Я ответил, что тонкости данного процесса не входят в мою компетенцию, хотя, признаться, и сам частенько задавал себе такой же вопрос, особенно в метро. Взять хотя бы ту девушку со «Сталинграда» – теперь я называл ее Жюльетт. С утра она мыла голову, причесывалась, подводила глаза тушью, а потом, конечно, долго решала, что надеть. Но почему в конце концов она остановилась именно на таком сочетании короткой юбки, высоких ботинок и расстегнутого пальто? Когда она расхаживала по платформе «Рамбюто» и устраивалась на свободном сиденье, чтобы ответить на сообщение в телефоне, когда поправляла края чуть задравшейся на бедрах юбки и смахивала со щеки непослушную прядь чистых волос – понимала ли она в эти моменты, на какие мучения обрекает парня, сидящего напротив? Может, она и наряжалась только с одной-единственной целью – довести меня и таких же исступленных желанием юнцов до беспросветного отчаяния, которое от нас в конечном счете передастся и всему Парижу?