Себастьян Фолкс – Парижское эхо (страница 27)

– Я знаю, о чем ты, – ответил Джулиан Финч, когда я с тревогой заметила, что прошлое порой нависает надо мной, как черная глыба. – Не знаю другого такого города, где ты бы так же остро ощущал связь с более молодой версией себя.

Мы сидели в ресторане на бульваре Терн среди малиновых банкеток и свежих устриц. За окном стоял солнечный мартовский день, и на тротуарах уже распускались деревья.

– Помню, тем летом ты ходила, словно в воду опущенная, – сказал Джулиан. – Я плохо тебя знал, да и не мое это было дело – приставать к тебе с расспросами. Но я понимал: что-то случилось с твоим русским поэтом.

– Драматургом.

– Ну, у него была какая-то поэтическая аура. В любом случае я винил себя. Ты была очень молодой, а я ведь вас познакомил. На том злосчастном вечере в библиотеке.

– Да нет же. Я сама с ним познакомилась.

– В общем ситуация сложилась непростая. Ты и сама была непростым человеком. Во многом такая взрослая. Совершенно непоколебимая в своих феминистских взглядах. Но в чем-то очень хрупкая. По крайней мере, так мне казалось.

– Ты никогда мне об этом не говорил.

– Конечно нет. Чужие убеждения нужно уважать. Во-первых, потому что тебе самому этого хочется, а во-вторых, потому что нельзя лезть в чужой дом с грязными ногами. К тому же между учеником и преподавателем должна сохраняться дистанция.

– Не вини себя за мою историю с русским. Правда! – Я рассмеялась.

– Но он сделал тебя несчастной.

– Не сразу. Я стала несчастной после того, как он вернулся в Санкт-Петербург.

Джулиан кивнул.

– Скажи, он был твоим первым?

– «Первым»?

– Первым серьезным… первым настоящим…

– Нет-нет. Единственным. Ведь слово «первый» подразумевает, что после него мне встретились такие же.

На самом деле я почти десять лет не спала с мужчиной. Даже ни разу ни с кем не целовалась. Джулиану я, конечно, об этом рассказывать не стала.

– Понятно. – Он раскрыл меню. – Итак. Еда. В таком месте стоит заказывать традиционные блюда. Их тут готовят по-настоящему хорошо. Пот-о-фё или тарт татен. Только не говори, что будешь морского окуня.

– А почему нет?

– Потому что Сильви всегда заказывала его, куда бы мы ни пришли. Иногда она по двадцать минут смотрела в меню, прежде чем решить, что в конечном итоге закажет морского окуня.

Пока мы ели (к сожалению, не морского окуня), я рассказывала Джулиану о записях Матильды Массон и о том, как переживала за «будущее» этой девушки.

– Она хочет казаться сильной. Знаешь, у нее такой нахальный акцент, да и манеры тоже. Но я подозреваю самое страшное.

– Думаешь, она еще жива?

– В ее файле не стоит дата смерти. Хотя в Центре Жана Моллана архивы обновляют с задержкой.

– Хочешь, чтобы я разузнал?

– А ты можешь?

– Наверное. Я ведь знаком с Лео Бушем, директором Центра.

– Немцем?

– Да. И с его партнершей-француженкой. Очень милая женщина. Флоранс, как же ее? Если хочешь, я могу у них спросить. Может, конечно, это конфиденциальная информация. Но спросить нетрудно.

– Спасибо, ты бы мне очень помог.

Я уже выпила полбутылки вина и в тот день работать не собиралась. На авеню постепенно угасал весенний свет. Мне нравились истории Джулиана про их совместную жизнь с Сильви. «Быть одному – не так уж плохо, но все-таки хуже, чем я предполагал. Я по ней скучаю», – говорил он. Я очень надеялась, что он не рассчитывал услышать аналогичную историю взамен. Мне совсем не хотелось делиться интимными подробностями связи с Александром – будь то самые великодушные порывы и самые катастрофические падения. На что же я повелась? Хотела кому-то открыться? Хотела испытать абсолютную близость – такую, что все время балансирует на грани с полным слиянием, растворением в чужой плоти? Конечно, хотела. Однако было там и нечто еще. Под «еще» я подразумеваю то, что подобная страсть («любовь», как принято ее называть) одобряется окружающими и даже более того, почитается как одна из безусловных человеческих добродетелей. Столь радикальная близость не вывела меня на иной уровень существования, не принесла мне душевного покоя – скорее наоборот. Со временем моя личность породила двойника – этакую Дидону, исполненную опереточного томления. Когда Александр покинул меня и вернулся к жене в Петербург, эта девица воззвала к небесам, оплакивая собственное одиночество. Тянулись годы; тихие дни умиротворенного труда сменялись вечерами, согретыми теплом дружеской компании, – однако ничто не приносило мне покоя. Где-то внутри меня по-прежнему бесновалась сучка-близняшка – в перманентном возбуждении, в непрекращающейся истерике.

По крайней мере так я видела свою ситуацию в те редкие моменты относительного спокойствия, когда мне удавалось над собой шутить, тем самым выгоняя на свет свою сумасшедшую сестрицу. Но куда чаще она заставала меня врасплох – и не только во сне, когда я наконец проваливалась в ночной мрак, но и средь бела дня. Иногда прямо на улице меня пронзало чувство невыносимой потери, которое мгновенно уничтожало в моей голове последние остатки здравого смысла. Как-то раз я шла домой через парк и вдруг остановилась на тропинке среди деревьев и стала выкрикивать его имя, а потом – и вовсе бросилась на траву в горьких слезах. Тогда я всерьез испугалась, что потеряю рассудок.

– Кстати, – сказала я, – у меня теперь новый парень. Молодой марокканец, с которым мы вместе живем.

– А ты, однако, темная лошадка.

– Иногда мне кажется, что я завела себе экзотического домашнего питомца.

– Разве это не хлопотно?

– Я его воспитываю. Не спеша. И все время напоминаю: любой неверный шаг – и он тут же вылетит на улицу.

– Среди молодых людей встречаются самые ненасытные любовники.

– Не думаю, что он воспринимает меня так.

– А сколько, говоришь, ему лет?

– Девятнадцать? Двадцать? Что-то вроде того.

– О, поверь мне, именно так он тебя и воспринимает. Если он, конечно, не гей.

– Не гей. Но боже мой, какой же он невежа! Он ничего не знает. Поначалу меня это ужасало. Но теперь мне кажется, что-то в этом есть.

– Ты взяла на себя ответственность за его обучение?

– Ни в коем случае. По крайней мере не в традиционном понимании этого слова.

Я опустила взгляд в чашку кофе перед собой.

– Так странно. Мы с ним почти подружились. Я ему и мать, и старшая сестра, и домовладелица. И в нем действительно что-то есть. Благодаря отсутствию каких-либо знаний он по-настоящему открыт для самого разнообразного опыта.

– Невозможно.

– Да, но, видишь ли, в голове у него пусто – то есть нет никакого мусора. Когда он видит что-то новое, он не пытается объяснить это с помощью исторических прецедентов или сравнений с подобным. Он просто думает: «Что это? Оно мне понравится?»

– Но не думаешь ведь ты, что все твое образование – это мусор?

– Порой мне кажется, я слишком много прочитала. Я вижу деревья, но никак не могу разглядеть за ними леса.

Потом мы заговорили о французском Сопротивлении и о том, какую роль в его организации сыграли британцы. В основном наш разговор касался группы разведчиков, объединенных в сеть под кодовым названием «Проспер». Услышав это слово, Джулиан сразу оживился, а я, наоборот, почему-то сникла, почувствовав внезапный упадок сил.

После обеда мы дошли до авеню Мак-Магон, откуда Джулиан поехал на метро домой, а я двинулась в сторону площади Терн. Прямо скажем, не самая обворожительная часть города, и все-таки даже тут на свет то и дело проступают следы прошлого. В одной из работ Барбары Путнам я прочитала, что в 1942 году на веранде пивной «Лоррейн» собиралась группа агентов «Проспера». Они принадлежали к Управлению специальных операций (УСО) – британской службе, тайно созданной в оккупированной нацистами Европе для разведки и саботажа. Приказы руководства запрещали им встречаться на публике, к тому же это противоречило здравому смыслу и элементарным понятиям о безопасности. Иногда они даже позволяли себе разговаривать на английском! Свои действия они оправдывали очень просто: им было одиноко – вот и все.

В 1943 году сеть «Проспер» предал их же офицер по воздушным перевозкам, француз, который докладывал немцам о каждом тайном перелете и о тех, кто находился на борту. Для беспечных англичан, собиравшихся на веранде пивной, это означало неминуемый конец: стук в дверь, рандеву с представителями немецкой контрразведки в доме по адресу авеню Фош, 84, затем короткая поездка в грузовике до восточного концлагеря – и смерть.

Проходя мимо «Лоррейн», я попыталась представить себе, за каким столиком могли собираться агенты «Проспера». Интересно, знал ли кто-то из современных официантов о тех далеких событиях? Как и предшественники, они носили черные жилетки и бабочки и рылись в карманах белых фартуков в поисках мелочи, но помнили ли они о случившемся? Сколько лет им потребовалось, чтобы окончательно обо всем забыть? И чья это была вина? Какого-нибудь школьного учителя, который не подумал, что своей небрежностью обрекает учеников на жизнь в неведении? На одном из семинаров профессор Путнам как-то заметила, что человеческая страсть к невежеству ничем не уступает по силе своему прямому антагонисту – любопытству. Она рассказала нам, что на протяжении многих веков почти в каждой стране мира деревенские старейшины стремились сохранить для будущих поколений все накопленные знания. Они не стремились к прогрессу, не пытались добиться всеобщего просвещения, а лишь надеялись, что знаний со временем не станет меньше. Тогда мне показалось, что цель мелковата. Теперь я понимала, что ошибалась.