Себастьян Фитцек – Мимика (страница 3)
– Я вместе с Мареком хотел вырезать по дереву, – скажет Пауль позже.
Вместо этого он воспользовался моментом, когда Волле потерял к нему интерес, и нанес ему удар ножом в бедро. Чем в последнюю секунду спас жизнь Замиры. Она уже была дома, в безопасности, пока врачи в больнице Вирхова все еще боролись за жизнь педагога.
Детсадовский линолеум отмывался легко. К следующему утру не осталось и следа от психически неуравновешенного преступника, едва не застрелившего ребенка.
Кровь лилась лишь в воспоминаниях Ханны.
Постепенно страшные образы утратили остроту. Однако прошло еще семь лет, прежде чем они перестали преследовать Ханну во сне.
Но лишь потому, что им на смену пришли образы гораздо более жуткого кошмара, произошедшего в доме семьи Хербст в ночь с 12 на 13 октября.
Глава 4
Как-то раз один серийный убийца сказал, что убить человека легко. Гораздо сложнее с этим жить.
«Посмотрим, правда ли это».
Первый удар ножом, прямо в сердце, потребовал почти нечеловеческих усилий. Хотя все закончилось быстро, и Кира даже не заметила. Пятнадцатилетняя девочка лишь вздохнула.
Затем пришла очередь отца. Он умирал громче. Но тишина, последовавшая за его последним вздохом, оглушала сильнее, чем его предсмертные муки.
В темноте спальни разносился запах железа. Застревая у меня в ноздрях. Блики лунного света, проникавшие через окна первого этажа, придавали всему вокруг ртутный оттенок. Рисуя тени танцующих ветвей на бледном ковре, жадно впитывавшем кровь, которая капала с ножа по пути в коридор.
Как забавно выглядела дверь во вторую детскую. Она была оклеена зеленой пленкой для школьной доски, на которой черным несмываемым маркером было написано:
«С моего 12-летия действует правило – стучать в дверь!
«Ну что ж, уже поздно, а убивать – утомительно». Сильный зевок заглушил тихий скрип медленно открывающейся двери в темную детскую.
Где находилась последняя на эту ночь цель.
Глава 5
«Погибшие от огня, погибли от дыма». Разбуженная этой мыслью, она невольно начала втягивать воздух носом. Будто хотела убедиться, что здание не горит и дым уже не начал проникать в ее комнату.
Но ничего не было. Гарью не пахло, дым сквозь щель под расположенной справа от нее входной дверью не пробивался по потертому, некогда кремовому и высоковорсному ковру, ныне напоминавшему грязный половик: серый и затоптанный множеством ног.
«Во время пожара большинство людей погибают не в пламени. Они задыхаются в токсичном дыму».
Итак, она совершенно ясно видела: лампу матового стекла, напоминающую старую салатницу, небрежно прикрученную к оштукатуренному потолку. В пятнах, как и покрывало, на котором она лежала, почти того же цвета, что и задернутые шторы у ее кровати. Плотная коричневая ткань не пропускала свет, так что она не могла понять, сейчас ночь или просто шторы обеспечивали чрезвычайно эффективное затемнение. «Возможно, – и это была лишь одна из многих тревоживших ее мыслей, – возможно, за ними вообще нет окон?»
Возможно, занавески – просто муляж, как пластиковые орхидеи в вазе на комоде. Однако телевизор рядом с ним был настоящим. От него шел странно монотонный фоновый шум, и в тот момент она воспринимала его скорее единственным источником света, а не источником информации. Для такого расстояния от кровати его экран был слишком мал. Чтобы увидеть, что показывают, ей пришлось бы поднять голову, на что у нее едва хватило сил. Еще лучше, хотя бы для ее вышедшей из-под контроля кровеносной системы, сесть в постели. Но она не могла. Просто потому, что кабельные стяжки, которыми она была связана, не давали ей возможности двигаться.
Изголовье ее кровати было обито грязно-серым дерматином. Сверху шла труба нержавеющей стали. Может, из эстетических соображений, а может, чтобы лежащие на изголовье предметы не падали на матрас. Каково бы ни было ее изначальное предназначение, кто-то использовал ее, чтобы привязать к изголовью, так туго затянув петли стяжек, что она даже не могла по трубе свести руки вместе. В результате оказалась в позе Иисуса, лежащего на кресте, – голова покоилась на матрасе, а руки были подняты на полметра над туловищем.
«Одна подожженная офисная корзина для бумаг может произвести несколько тысяч кубометров дыма».
Судя по всему, телепередача была посвящена пожарной безопасности в собственном доме. В ней говорилось о датчиках дыма, среднем времени прибытия пожарной службы и феномене глядящих на огонь людей, которых пламя часто настолько завораживало, что, загипнотизированные его разрушительной силой, они теряли драгоценное время, вместо того чтобы немедленно позвать на помощь.
«Помогите!» – закричала и она. Пусть лишь мысленно. Свободными ногами она отбросила покрывало к изножью кровати, как будто это имело хоть какой-то смысл.
Но что вообще имело смысл в этой ситуации?
Она проснулась в незнакомом месте, привязанная к незнакомой кровати, в незнакомой обстановке, настолько безликой и стандартной, что, вероятнее всего, это был дешевый гостиничный номер. Она предельно ясно видела унылую обстановку: обтянутый тканью торшер, темные деревянные стеновые панели, у предположительно ведущей в ванную двери на стене висела акварель с извивающейся лесной тропинкой. Она все видела, но чувствовала себя настолько дезориентированной, словно ее окутывал ядовитый туман, который – и это была еще одна ужасная мысль – будет преследовать ее повсюду, даже если ей когда-нибудь удастся освободиться от своих пут. И хотя ядовитые пары не заполняли все вокруг, закрыв глаза, она тотчас предельно ясно ощутила, что заблудилась в самой себе. Пелена забвения (как она теперь это называла) была внутри ее самой, затопляя ее разум.
«Меня душит мое сознание!»
Из ее пересохшего горла вырвался хриплый испуганный стон, выражение ужасного осознания того, что она не только физически, но и психологически беспомощна и уязвима.
Она закрыла глаза и попыталась вспомнить, но ее вновь окутывала лишь пелена забвения. Ощущала себя водителем, сбавляющим скорость в густом тумане, потому что все видится смутно. Задние фары едущих впереди автомобилей, неясные тени по бокам, которые могли быть чем угодно: деревьями, оградами, сломанными машинами. Что-то можно было разглядеть, но, как ни напрягай глаза, как ни щурься, не уловить ничего, кроме смутного очертания. Именно так она себя чувствовала, погружаясь в течение мыслей. Она знала, что где-то в непроницаемом дыму таятся ее воспоминания о том, кем или чем она была и как оказалась здесь в таком состоянии: босиком, в одной лишь грубой хлопчатобумажной ночной рубашке, похищенная и доставленная в гостиничный номер. И с болью, расходящейся во все стороны из какой-то точки тела, которую она пока не могла установить.
И чем больше она пыталась очистить воспоминания от непроницаемой пелены, тем дальше, казалось, отдалялось от нее все, что определяло ее как личность: имя, возраст, профессия, семейное положение, происхождение…
«Я не знаю, кто я, где и что со мной», – подумала она, и, если бы не этот голос, так приятно и успокаивающе говоривший с ней из телевизора, она, вероятно, утратила бы последний якорь, связывающий ее с реальностью, и окончательно унеслась в открытое море забвения.
«…Мы прерываем текущую программу для прямой трансляции пресс-конференции берлинской полиции».
Во время объявленного телеведущей перерыва она услышала скрип, напоминавший звук закручиваемого водопроводного крана. Одновременно пропал шедший не от телевизора шум.
Она посмотрела налево, в сторону двери, за которой, по ее предположению, была ванная. Затем попыталась повернуть вслед за головой и тело, но, вскрикнув, сдалась.
Даже легкое движение вбок по кровати спровоцировало взрыв лихорадочной, поднимавшейся от паха боли.
«Черт, я обнаружила очаг пожара».
Слева, над бедром, под грудной клеткой.
Возможно, именно там родилось пламя, из которого в мозг поднимался дурманящий дым?
«Пелена забвения?»
Она осмотрела себя. Увидела под ночной рубашкой выпуклость. «Что за черт?..»
Ощущение было словно от зияющей раны, а выпуклость под ночной рубашкой говорила о том, что ей наложили повязку. Но обезболивающих, видимо, дали недостаточно. Даже просто лежать на кровати было невыносимо больно.
«Добрый день, дамы и господа, спасибо, что вас сегодня пришло так много. Прежде всего: цель и смысл этой пресс-конференции не в том, чтобы напугать население, однако мы считаем своим долгом предупредить общественность о Лутце Бланкентале. Также известном как Хирург».
Она подняла голову и увидела на экране телевизора изможденного мужчину с осунувшимся лицом, ниже красовалась надпись: «Главный комиссар уголовной полиции Филипп Штоя».
«Хорошо, читать я умею. И я пребываю в израненном теле взрослой женщины, прикованной к гостиничной кровати», – подытожила она те немногие обрывки, которые выяснила о себе на данный момент.
«Вчера вечером Бланкенталь совершил эффектный побег из тюремной клиники Буха в Панкове. Этот пятидесятисемилетний мужчина – крайне склонный к манипулированию, а следовательно, очень опасный преступник, и никому – и такова наша настоятельная просьба – не следует вставать у него на пути. При встрече с ним не геройствуйте. Не подвергайте себя опасности, а немедленно звоните в полицию. Вот сделанная совсем недавно фотография Бланкенталя».