Себастьян Фитцек – Календарная дева (страница 7)
«Что ж, по крайней мере, не придется признаваться папе в этом позоре», — горько подумала она.
— Вы безразличны своим родителям, — продолжала Стелла. — Но не нашему Творцу. От Него ничего не скроешь.
— Это все? — спросил Оле, сделав шаг к двери.
Стелла погрозила ему пальцем, не повышая голоса:
— Стоять. Твоя дерзость быстро испарится, когда ты узнаешь, какое покаяние я для вас придумала.
— Покаяние? — прошептала Валентина.
Директор снова опустилась в кресло и надела очки для чтения, прежде чем открыть Библию.
— Книга Бытия, глава третья, стих шестнадцатый. Знакомы? — Ее костлявые пальцы скользнули по странице, безошибочно находя абзац, который она, без сомнения, знала наизусть. — «…в болезни будешь рождать детей», — прочла она и подняла взгляд на Валентину. — Что ж, с твоими узкими бедрами так и будет. Но меня интересует первая строка. Там сказано: «И жене сказал: умножая умножу скорбь твою в беременности твоей…» — Стелла улыбнулась. В ее блекло-серых глазах мелькнуло то же злорадство, что и во взгляде Генриетты три месяца назад, когда та чуть не раздавила во дворе раненую мышь.
— Что вы собираетесь сделать с Валентиной? — спросил Оле.
«Какие еще муки ты мне уготовила?» — беззвучно добавила Валентина.
Стелла безрадостно рассмеялась.
— Не с ней. С вами. Вы оба согрешили. Вам обоим и искупать.
Снаружи раздался смех одноклассников. Валентине показалось, что невидимая публика глумится над ними.
— Вам повезло. В этом году вы единственные, кто остается в замке Лоббесхорн на каникулы. А значит, вы удостоитесь совершенно особого адвент-календаря, который я для вас приготовила! — Стелла с шумом захлопнула Библию и откинулась на спинку кресла. — Я украшу для вас в замке двадцать четыре двери. Двадцать четыре двери, через которые вам предстоит пройти. За каждой вас будет ждать задание. Иногда — несколько в день.
— Что за задания? — спросил Оле.
Улыбка на тонких губах Стеллы не сулила ничего хорошего. Как и ее ответ:
— Вам их покажет Андреа.
Андреа? Валентина не знала ни учительницы, ни ученицы с таким именем.
— Моя правая рука, — добавила Стелла.
— А если мы откажемся? — упрямо вскинул подбородок Оле.
Директор одарила их улыбкой, которая прозвучала для Валентины как пощечина.
— О, вы уже участвуете. — Стелла указала на дверь кабинета. Оле и Валентина обернулись, словно забыв, как сюда попали. — Вы только что прошли через дверь номер один моего календаря покаяния, — объявила она и радостно захлопала в ладоши. — А вот и ваше первое задание!
С этими словами дверь распахнулась. Валентине показалось, что в комнату вошла сама Смерть. В руке она держала маленький конверт мятного цвета. Неведомая фигура положила его на пол перед Оле и Валентиной, бесшумно вышла и заперла за собой дверь.
Глава 08.
21 год спустя. Сегодня.
Оливия Раух.
Последние метры до подъезда превратились для Оливии в пытку, в бег сквозь строй враждебных огней. Середина декабря. У каждого второго магазина на площади Оливаер-Плац мигала гирлянда или красовалась у входа рождественская елка.
«Уклонение — не выход, — звучал в голове голос психотерапевта. — Вы должны встретиться со своими страхами лицом к лицу!»
«Легко вам говорить, коллега. Это ведь не вам каждые двадцать секунд кажется, будто по языку ползет волосатый паук».
Именно так она себя и чувствовала при виде празднично украшенной витрины, гирлянды на стене или елки в шарах и мишуре — как сейчас, у входа в дом, где она сняла меблированную квартиру для себя и Альмы. Страх был настолько физическим, что к горлу подкатывала тошнота. И хотя паника отступала быстрее пищевого отравления, первые секунды были пугающе похожи: судорога во всем теле, холодный пот, всепоглощающее омерзение.
После расставания с Юлианом почти не осталось тех, кто ее понимал. Психические расстройства и так не воспринимали всерьез, а у нее был диагноз с до нелепости милым названием: сантаклаусофобия.
— Погоди… ты боишься Санта-Клауса? — даже ее лучшая подруга Эви, живущая теперь на Майорке, не смогла сдержать ухмылку, когда Оливия наконец призналась.
— Если бы только его, — ответила она. От бородатых мужчин в красно-белых костюмах еще можно было увернуться. Но ее фобия распространялась на все, что связано с Рождеством: имбирное печенье, адвент-календари, елки. И особенно невыносимо становилось, если она слышала одну-единственную песню — «Jingle Bells». В прошлом году она совершила ошибку: оставила включенным радио. И вот она звучит. Оливия едва не спровоцировала аварию. Резкий рывок вправо, без поворотника. Задыхаясь, глотая слезы, она вжалась в обочину. И только через несколько минут поняла, где находится: в аварийном кармане посреди туннеля Бритцер на берлинской автостраде.
Почти как двадцать четыре года назад — когда она потеряла Генри.
За два дня до Рождества ее младшего брата убил водитель. Пьяный в невменяемом состоянии, 2,3 промилле в крови, как установили позже. Он подрезал их на городской трассе.
Может, по радио как раз играла «Jingle Bells», когда отец потерял управление «Фольксвагеном». А может, она заиграла позже, когда пожарные вырезали их из искореженного металла. Может, эта мелодия, как предполагал терапевт, просочилась в ее подсознание и с тех пор безжалостно ее терзала. Она не знала. Помнила только, как очнулась в больнице с тяжелыми внутренними травмами — теми самыми, из-за которых никогда не сможет иметь своих детей. А потом — неделя страха и надежды. Удар был такой силы, что Генри выбросило через лобовое стекло на встречную полосу. Стало ясно: переливание крови от сестры на этот раз его не спасет.
Пока мир праздновал, отец сидел у постели сына и молился. Напрасно.
Генри умер. А через несколько месяцев, не выдержав горя, угасла и мать. С тех пор Оливия не верила. Не в Бога — не в само понятие высшей силы, управляющей судьбами. Потому что такая сила должна была бы быть злой. Садистской. Наслаждающейся страданиями своих марионеток.
Нет, Оливия верила в человека. В то, что, вопреки всему, он по своей природе добр. Этому ее парадоксальным образом научила работа с особо опасными преступниками. Никто не рождается с желанием продать собственного ребенка, облить лицо жены кислотой или одной пьяной поездкой разрушить чужую семью.
Большинство людей — хорошие.
Добро — правило.
И это при том, что жертв так много. Только в Германии ежегодно двадцать тысяч детей подвергаются сексуальному насилию. Сто восемьдесят раз в день службы опеки фиксируют угрозу благополучию ребенка. Шестьдесят пять тысяч раненых тел и душ. По официальным данным. Реальные цифры, конечно, выше. И все же большинству удается разорвать спираль насилия, не превратившись в преступников.
«Можно прожить хорошую жизнь вопреки насилию, а можно — плохую из-за него. Свобода воли не уничтожается даже самой страшной травмой».
Таков был один из выводов ее докторской.
Зло — исключение.
Однако, когда около семи вечера Оливия отперла дверь своей временной квартиры, этой вере пришлось выдержать серьезное испытание. Первым ударил в лицо ледяной воздух. Густой, могильный холод.
«Что за черт?»
Уходя, она думала прикрутить отопление: лоб Альмы горел. Но передумала, чтобы дочь вдобавок ко всему не простудилась. А теперь, три часа спустя, квартира напоминала морозильную камеру. Оливию пробила дрожь. Она была уверена, что изо рта пойдет пар, если бы только… свет зажегся. Электричество?
«Только не снова!»
— Я дома, солнышко! — крикнула она в темноту.
Включив на телефоне фонарик, она прошла в детскую. Когда она распахнула дверь, сердце ухнуло в пропасть.
— Альма?
Вид пустой кровати запустил лавину ужасающих образов: приступ… скорая… реанимация… отказ органов…
Одиннадцатилетняя девочка в таком слабом, лихорадочном состоянии не могла просто уйти гулять. Это было невозможно.
Кровать была пуста. Как и вся остальная квартира.
Альма исчезла.
Глава 09.
Наваждение, будто она снова в реанимации, пронзало сознание ритмичным, назойливым писком. Оливия машинально вскинула взгляд к потолку, к дымовому датчику: может, села батарейка? И лишь секунду спустя дошло — это не датчик.
Телефон. Стационарный аппарат, к которому она не прикасалась вечность и чей номер был лишь у тех, кто имел право звонить в самом крайнем случае. Фрау Гёппельт, секретарь кафедры, лучшая подруга Эви… и, разумеется, DKMS.
Оливия шагнула на кухню, сняла трубку с базы.
— Да, слушаю?