Себастьян Фитцек – Календарная дева (страница 6)
— Неужели? — Валленфельс вскинул бровь. — «Верующие в Бога в психопатологическом смысле удовлетворяют критериям душевнобольных». Ваши слова?
Нет. Она цитировала других. Но спорить с фанатиком, у которого в руках власть, было бесполезно. Он уже вынес приговор. Ей. И, косвенно, Альме.
— Альма умрёт без этой информации. Мне нужны только имена.
— Мне жаль, — произнёс он, и в этот раз его голос дрогнул, но лишь на мгновение. — Шанс, что родители подойдут, ничтожен.
— Но он есть! — перебила Оливия. — У сиблингов двадцать пять процентов, у родителей меньше, но это соломинка! Последняя соломинка!
— Я понимаю, — он вздохнул, и в этом вздохе было больше сарказма, чем сочувствия. — Но мои руки связаны. Принесите постановление суда, разрешающее раскрытие тайны. Иначе — нет.
«Сволочь», — подумала Оливия, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. Она вылетела из кабинета, хлопнув дверью так, что, казалось, содрогнулись стены.
Улица встретила её ледяным ветром, точной копией холода в глазах Валленфельса. Она снова облажалась. Настроила его против себя. Молодец, Оливия. Она поплотнее закуталась в пальто — шарф, конечно же, остался в машине, припаркованной за километр отсюда. Красный минивэн, который ей всучила ушлая продавщица, в центре Берлина был практичен, как танк в посудной лавке. Сегодня она вела себя как идиотка.
Было темно. Она машинально просчитала маршрут до Шпандау и лишь потом вспомнила: ей не нужно туда. Дом, где она жила с Юлианом до того, как вскрылась его двойная жизнь, больше не был её домом. Но ноги сами несли её по старой памяти.
— Госпожа Раух? Постойте!
Она обернулась. К ней, задыхаясь от бега, спешила женщина.
— Да?
Незнакомка была странной. Лицо в морщинах говорило о пенсионном возрасте, но худи с бойз-бэндом кричало о подростковом бунте. Капюшон, натянутый на седые кудри, делал её похожей на городского монаха.
— Я работаю рядом с Валленфельсом. Двери тонкие. Я слышала всё.
— И что? — Оливия всё ещё дрожала от адреналина.
— Я знаю ваше дело. Мне поручили оцифровку архивов. Я сканировала папку Альмы.
— Вы можете мне помочь? — надежда вспыхнула ярким пламенем.
— Нет. Доступа больше нет. Но… — женщина нервно оглянулась на окна управления. В её глазах плескался страх. — Ваше дело запомнилось мне.
— Почему?
Женщина понизила голос до шёпота. По её позе было видно: она боится. Смертельно боится.
— Вы слышали о ««Календарной девушке»»?
«Календарная девушка». Слова упали, как камни в колодец.
— Кто это?
Женщина снова посмотрела на окна, где за шторой мелькнула тень.
— Я сказала слишком много, — прошептала она и отпрянула.
— Подождите! — крикнула Оливия. — Зачем вы мне это говорите, если вам так страшно?
Незнакомка замерла. Обернулась. Ветер рвал капюшон с её головы.
— Потому что я тоже мать, — бросила она и растворилась в сумерках подъезда.
Глава 06.
Вальтер Валленфельс.
Он стоял у окна, наблюдая, как фигура Оливии Раух, сгорбленная под дождём, исчезает за поворотом. Затем вернулся к столу, взял карандаш и снова начал выстукивать ритм. Его взгляд был прикован к постеру на двери: девочка Бэнкси, отпускающая красный воздушный шар. Или теряющая его? Валленфельс так и не решил, что именно хотел сказать художник.
Внезапная тревога сорвала его с места. Он достал ключ, подошёл к единственному шкафу, который всегда держал запертым, и, предварительно закрыв дверь в соседний кабинет, начал рыться в папках. Раздел RO–RU поддался не сразу. Наконец, он вытащил нужный скоросшиватель. На последней странице, в углу, был небрежно нацарапан номер телефона.
Валленфельс врезал цифры в память. Прошёл в служебный туалет, заперся в кабинке и включил воду на полную мощность. Шум струи должен был заглушить слова. Он набрал номер.
Разговор был коротким. После усталого «Алло?» на том конце прозвучало лишь одно предложение:
— Она начинает поднимать пыль.
Валленфельс повесил трубку. Возвращаясь к столу, он чувствовал, как липкий страх ползёт по позвоночнику. Прошлое, которое они похоронили двадцать один год назад, начинало шевелиться. Длинная рука правды тянулась из могилы, грозя вытащить на свет тайну, рожденную в ужасе замка Лоббесхорн…
Глава 07.
Двадцать один год назад. Пансион при замке Лоббесхорн.
Валентина Рогалль.
Взгляд Валентины метался: с положительного теста на беременность на пустую упаковку от лекарства, с упаковки — на Библию. И ей захотелось умереть. Здесь и сейчас, в кабинете директора пансиона, шестнадцатилетняя девочка не догадывалась, как близко подобралась к собственной смерти.
— Вы осознаете, что натворили? — голос госпожи доктора Стеллы Гроссмут, директора Лоббесхорна, был холоден и тверд. Ее прическа — шлем из мелких, тугих кудрей химической завивки — казалась древнее, чем антикварный стол, за которым она восседала. Валентине чудилось, что эта женщина старше самого замка, приютившего их частный пансион.
— Мы любим друг друга. Разве это преступление? — осмелился возразить Оле. Они стояли перед директорским столом, и он потянулся к руке Валентины — смелый жест в этой враждебной, удушающей атмосфере. Валентина в который раз восхитилась его мужеством. В ситуациях, когда ей самой хотелось провалиться сквозь землю, он держался с уверенностью, немыслимой для нескладного подростка со взъерошенными волосами. Впрочем, она еще при первой встрече поняла, что он не такой, как все: не только умнее и остроумнее, но и тоньше, бережнее.
— Убери от нее свои грешные пальцы! — приказала директор. Он неохотно повиновался, наверняка опасаясь, что Стелла отыграется на Валентине, если он осмелится перечить.
Госпожа Гроссмут прищурила и без того узкие, блекло-серые глаза и провернула на пальце массивный перстень с гербом школы.
— Яблоко от яблони… — проговорила она, глядя на Оле и недвусмысленно намекая на его родителей. Оба — виновные в уклонении от уплаты налогов, сокрытии банкротства и многомиллионном мошенничестве — отбывали длительные тюремные сроки. — И даже теперь ты не можешь от нее отлипнуть! После всего, что натворил! — прошипела она.
Валентина инстинктивно прижала ладонь к животу. Ее тошнило, но под черными леггинсами не угадывалось и намека на округлость — слишком рано. Они с Оле были вместе полтора года, но их первая и, как оказалось, роковая ночь в спортзале случилась всего три недели назад.
— Впрочем, я понимаю, как трудно подростку ей противиться! — Стелла говорила о Валентине так, словно той и не было в комнате. — Летом — эти ее непозволительно короткие юбки и топы с голым животом. Сегодня — этот бесстыдно обтягивающий свитер. А эти распущенные волосы…
Валентина невольно смахнула со лба каштановую прядь. Стелла снисходительно развела руками и надула щеки, отчего ее лицо перестало казаться таким изможденным.
— Любите друг друга сколько угодно — мне плевать. Но мне не плевать, когда вы нарушаете пятую заповедь!
— Мы же никого не убивали! — вырвалось у Оле. Он был растерян не меньше Валентины.
— Но вы пытались! — прорычала Стелла. Голос ее был тих, подобно змеиному шипению, и оттого невыносим. Валентине было бы легче, если бы на нее кричали: возможно, с криком выгорела бы и ярость директрисы. Но Стелла походила на дремлющий вулкан, в жерле которого уже клокотала раскаленная лава.
— Мы ведь не об этом… не об этом же? — спросил Оле, кивнув на упаковку лекарства. Генриетта. Их соседка-интриганка, должно быть, нашла ее в мусорном ведре и донесла. Иного объяснения Валентина не находила.
Стелла поднялась, заслонив собой холмистый зимний пейзаж за окном. До этой секунды вид на обледенелые ели в замковом парке хоть немного отвлекал от жуткой женщины и ее речей. Теперь Валентине не оставалось ничего, кроме как смотреть ужасу прямо в лицо.
— Я знаю, вы не понимаете, — произнесла Стелла все так же тихо, взвешивая каждое слово. — В вас нет веры, а значит, нет и уважения к жизни. А у меня есть ценности. Принципы. И я стараюсь привить их вам, даже если вы надо мной смеетесь. Например, когда я объясняю, почему презерватив — это уже аборт, а аборт — непростительный грех. — Она взяла в руки пустую упаковку. — Вы хотели воспрепятствовать плоду во чреве. Убить его.
«Да. И, к несчастью, мы слишком долго тянули», — подумала Валентина, не смея произнести это вслух.
Они не планировали. Все случилось в порыве страсти, о предохранении никто и не вспомнил. А потом — выходные. Ближайшая аптека открывалась лишь в понедельник. И, судя по тесту, который директор заставила Валентину сделать десять минут назад в своем служебном туалете, для «таблетки после» было уже слишком поздно.
— Вы сообщите нашим родителям? — спросила Валентина. Это были ее первые слова за все время.
Стелла презрительно усмехнулась.
— Ты имеешь в виду отца, который настолько интересуется своей похотливой дочерью, что даже на Рождество оставляет ее здесь? — Она кивнула в сторону Оле. — А твои родители все еще отбывают заслуженное наказание. Стало быть, на праздники вы оба остаетесь в этом приюте!
Горячая волна стыда обожгла Валентине лицо. Это было второе Рождество после смерти мамы. Отец обещал, что на этот раз заберет ее к себе и своей новой женщине. Сегодня десятое декабря. Из-за срочного ремонта пансион в этом году закрылся раньше, и почти всех одноклассников уже забрали.